Поставил фотоаппарат на стремянку, чтоб не смазать кадр. Рычажок на оправе вверх, пружина взведена. Плавный нажим на квадратную кнопку.

Щёлк.

Никакого зеркального лязга — сухой, почти невесомый звук. Детская игрушка, а выручает.

Щёлк. Перемотка колёсиком до упора, новый щелчок. В объектив попала и гостиная: ровные штрабы под слоем алебастра, ряд новеньких автоматов в щитке, розетки строго по уровню. Общие планы. Снимал не спеша, экономил кадры.

Плёнка закончилась характерным тугим сопротивлением. Теперь достаём её обратно. Я нажал рычажок затвора вниз и, придерживая его, выдвинул головку перемотки слева. Прокрутил до щелчка освобождённого язычка. Всё! Смотал. Открыл заднюю крышку и вытащил кассету. Теперь можно нести её в проявку. Портфолио в восемьдесят первом году, подумать только… Дичь, конечно. Не контора ведь строительная, чтобы каталогами козырять. А с другой стороны — почему нет?

Снова обесточил квартиру, подхватил у двери пакет с мусором, чтобы выбросить в бак во дворе, защёлкнул замок и вышел. Спускался по лестнице уже в полной темноте, нащупывая ступеньки ногой. Двор был почти пуст, у подъезда стояла знакомая «Волга» — видимо, кто-то из соседей-начальников вернулся. Я не стал всматриваться. Устал, плечи начали ныть. Хотелось чая с лимончиком и возможности просто лежать, изучать потолок.

Вахтер, увидев меня, только кивнул, погружённый в чтение «Огонька». В общежитии было тихо — вечер, народ разбрёлся отдыхать, смотреть телевизор или сразу спать до следующей смены. В своей комнате я сбросил робу, взял мыльно-рыльные. Первым делом — душ. Стоя под тёплыми, не очень сильными струями, я прокрутил сегодняшний день: экзамен, белый халат строгой Тамары, когда она едва мазнула по мне глазами. Её быстрый, едва уловимый взгляд. Чай для комиссии накрыла она, больше некому. Надо же, сколько я успел провернуть за этот день! Осталась только сдача объекта, но это уже формальность.

И звонок, который я задолжал.

Снова подивившись своей неугомонности и плотности событий, я вытерся насухо жёстким вафельным полотенцем, натянул чистую майку и штаны и вышел в коридор к телефону-автомату. Бросил в щель двушник, набрал номер.

Трубку она сняла почти сразу, на втором гудке.

— Алло? — голос Тамары был спокойным.

— Добрый вечер, Тамара Павловна. Докладываю: объект закончен, экзамен закрыт.

— А, Самарский! — оживилась она. — Я как раз думала, появишься ты сегодня или нет. Работу закончил? С экзаменом отстрелялся?

— Да, финишировал. Завтра хозяину сдавать. И отстрелялся. Спасибо тебе, кстати.

— За что это вдруг? — протянула она притворно-недоуменно.

— Твои эклеры спасли положение. За мной должок. Это же ты накрыла?

В трубке послышался сдержанный смешок.

— Догадался, значит? Да, я. Пётр Семёныч вчера вечером заглянул, сказал, что комиссия приедет, а у него даже стаканов на всех не хватит. Ну я и подсуетилась. Не могла же я позволить, чтобы моего электрика завалили из-за кружки с отбитой ручкой. Ты, Константин Александрович, мужик с руками, но… Надо было подстраховать специалиста.

«Моего электрика».

— Очень выручила, Тома. Буду должен. Комиссия осталась довольна, и видом, и содержанием. Так что я теперь официально ваш штатный электромонтёр с четвёртым разрядом. Завтра оформляюсь в кадрах.

— Поздравляю! — звонко сказала она. — У нас никто не сомневался. За эклеры и чай сочтёмся быстрее, чем думаешь, Самарский, — тон её чуть изменился, стал суше и деловитее. Есть разговор… не для чужих ушей. Ты сегодня вечером сильно занят? Никакой… халтуры?

— Смотря для чего. Планов особых не строил. Но долг платежом красен, так что внимательно слушаю.

— Можешь заглянуть ко мне домой через час? У меня к тебе дело есть, обсудим за чаем. Нужно слабой женщине по паре вопросов с надёжным человеком посоветоваться. За час управимся, думаю. Адрес не забыл?

— Да я и окно не забыл, — признался я.

— Память хорошая, хвалю. Тем не менее в окно лезть не стоит. Поднимайся на третий, квартира 32. Войдёшь через двери, как приличный человек.

— Принял. Буду. Грей свой самовар, Тамара Павловна.

— И даже лимончик нарежу, — засмеялась она. — И конфеты ещё остались… те, твои, чудны́е. Одной-то точно поделюсь.

— До встречи, Тома.

— Жду, Костя.

Она положила трубку. Я ещё секунду постоял, слушая гудки, потом не спеша вернулся в комнату. «По паре вопросов». Интригует.

Я не рассчитывал на близость, хотя… Но был готов к любому исходу вечера. К разговору по душам. К просьбе о помощи. Даже к тому, что она скажет: «знаешь, Костя, не срослось». Всё было возможно. Пальцы, застёгивавшие пуговицы на манжетах, едва заметно подрагивали.

Одевался тщательно. Чистые носки, свежевыглаженные брюки, светлая рубашка. Пригладил мокрыми ладонями отросшие вихры. В зеркале на меня смотрел всё тот же подтянутый мужик… с почти исчезнувшим шрамом. Я погладил щёку пальцем. Рубец разгладился почти полностью, лишь тонкая светлая ниточка упрямо напоминала о том, что тут что-то было. Я растёр по выбритым щекам лосьон и вспомнил про парфюм.

Meteorites. Духи, купленные в той Самаре, в отделе, пахнущем деньгами и стеклом. Коробочка цвета пудры, украшенная разноцветными калейдоскопичными вспышками, похожими на салют. Я достал её из тайника в нише каптёрки, где она лежала в полиэтиленовом пакетике рядом с ещё одной коробочкой, Dolce Gabbana. Даты производства я аккуратно затёр до того, как спрятал их. Для куйбышевского электрика восьмидесятых — фантастический подарок. Для Тамары — ещё одна загадка. Я не колебался ни секунды. Не слишком ли? Нет. Достойно? Более чем. Удивлю? Сто процентов.

Бросил взгляд на часы. Пора. Спрятал коробочку в фирменный пакет и вышел. Проносил через вахту, держа пакет за пазухой. Честно сказать, оттопырился пиджак от этого просто неприлично, но я махнул рукой — мне только из общежития выйти, а там в руки возьму. Вечер, идти недалеко.

Переживу.

Подъезд ведомственной пятиэтажки встретил меня чистотой и запахом свежевымытых ступеней. Никакими котами или надписями на стенах тут и не пахло.

Я поднялся на третий этаж и нажал на круглую кнопку звонка. Через несколько секунд я услышал шаги хозяйки, шорох заслонки глазка. Дверь открылась. На Тамаре было трикотажное платье песочного цвета, подчёркивающее фигуру, а волосы были собраны в домашнюю причёску.

— Заходи, Самарский, — мягко улыбнулась она, отступая в прихожую. — Вот тапочки.

— Здравствуй, Тома.

Я шагнул в квартиру, закрывая за собой дверь, отозвавшуюся мягким щелчком английского замка, и невольно зацепился взглядом за видимую мне из этой точки обстановку. Однокомнатная, но просторная. Никакого нагромождения, никаких старомодных лакированных фанерных шкафов: лакированный югославский гарнитур орехового дерева, безупречно начищенный паркет, настенные чешские бра из матового стекла.

Переобулся и полез в пакет за подарком. Коробочка, казалось, растопырила свои углы и не захотела появляться на свет без боя. Тамара стояла молча, и с улыбкой смотрела на моё пыхтение.

— Что там у тебя, Костя? — спросила она. — Розы шипами зацепились?

Я молча протянул Тамаре злополучную упаковку с духами, которая наконец-то сдалась.

Тамара осторожно взяла её, поднесла к свету и покрутила, разглядывая.

— Боже мой… Костя… — она посмотрела на меня, прижав флакон к груди. — «Герлен»? Настоящий французский? Да ещё и большой флакон, на сто… Откуда у тебя такое сокровище⁈ Это же… это даже в «Берёзке» днём с огнём не сыщешь! Я про такие только слышала от жены одного из дядиных знакомых, генерала, но у неё муж бывает там, привозил ей. А уж как пахнут, даже и не знаю, не довелось.

— Считай, что довелось узнать. Некоторые начинающие электрики знают тайные тропы к нужным местам, — усмехнулся я. — Главное, чтобы тебе нравилось.

— Нравится? Да я в жизни ничего подобного не видела! — Она, кажется, немного порозовела, что в сочетании с этим платьем выглядело… даже слов не подобрать, но мне понравилось. — Спасибо тебе. Спасибо, Костя. Боже мой, «Герлен». Ты мой руки и проходи уже, проходи в кухню.