Нужно победить.

В 11:10 оперативная группа в составе капитана Морозова, лейтенанта Барсукова и двух внештатных сотрудников уже была на бульваре Челюскинцев. Двор пятиэтажки, детская площадка со ржавыми качелями, трансформаторная будка. Три мусорных контейнера («Три помойки, — поморщился мысленно капитан»), мятые, ободранные, с кислым запахом гнили. Работа предстояла неприятная.

— По описанию — третий от угла, — тихо сказал Барсуков морщась. Он понимал, что Морозов в помойку не полезет, и эту грязную работу им предстоит делать втроём. А вот за результат капитан спросит лично с него, с Барсукова.

— Респираторы. Перчатки резиновые надевать не забываем, не розарий! Всё, что похоже на бумагу или кожу — в отдельные пакеты. Аккуратно, — напомнил Морозов.

Они рылись в мусоре под безучастными взглядами пары бабушек на скамейке. Через сорок минут лейтенант Барсуков, бледный от вони, извлёк из-под слоя картофельных очистков и рыбьих голов, завёрнутых в газету «Социалистическая индустрия», бумаги. Те самые, с проявленной плёнки шпионского фотоаппарата. Чертежи, несколько страниц технического описания, все с грифом секретности. Портфеля не было.

— Контейнер чистили сегодня утром, — пояснил подошедший дворник, до этого праздно наблюдавший за процессом с папиросой в зубах (его к такому ответственному делу, как поиск секретных документов не допустили). — Выгрузили в мусоровоз в семь. А это, видать, из вчерашнего осталось, прилипло ко дну и стенкам.

Документы были насквозь мокрыми, пропитанными рассолом от сельди и квашеной капусты. Бумага расползалась, чернила и тушь расплылись. Эксперт-криминалист позднее в лаборатории подтвердит: снять пригодные для дактилоскопии отпечатки пальцев невозможно. Капуста и время сделали своё.

Кризис утечки совсекретных данных, таким образом, был купирован. Секреты не ушли дальше помойки. Но портфель исчез. Он уже на свалке, найти его там их силами нереально, понял Морозов. Шансы найти его владельца снизились.

В 14:30 того же дня Морозов и Сухонин опрашивали персонал кафе «Ладья» на проспекте Ленина. Морозов задавал вопросы, Сухонин записывал. Заведующая, две официантки, буфетчица. Воспоминания скудные. Вечер среды, 8 сентября, было людно. Музыка играла громко. Одна из официанток, женщина лет сорока с усталыми глазами, запомнила клиента.

— Сидел один у окна, заказал кофе, эклер и кусочек торта «Прага». Сразу расплатился. Долго сидел, в портфель что-то складывал, бумаги листал. Интеллигентный мужчина. Очки, костюм. Читал журнал какой-то, он его с собой унёс потом. Когда он обнаружил пропажу, было уже около восьми. Поднял шум, но тихо так, не кричал. Спросил, не видел ли кто портфель. Мы, естественно, сказали, что нет, не видели, не брали. Он ушёл, очень расстроенный.

— Опишите его внешность, как помните. Ничего от себя не додумывайте.

— Рост средний. Костюм серый, шерсть. Очки в роговой оправе, толстые. Волосы тёмные с проседью, зачёсаны назад. Лицо… обычное. Умное. Скулы невысокие, подбородок обычный. Нос прямой. Когда волновался, потирал переносицу. Говорил тихо, интеллигентно.

Вторая официантка добавила деталь: у него была привычка поправлять очки средним пальцем левой руки. И на левой руке, на безымянном пальце, был тонкий золотой ободок — не обручальное кольцо, конечно, на левой-то, а скорее небольшая печатка, но без камня.

Вчера же, к 17:00 дня художник УКГБ, бывший иллюстратор областной газеты «Волжская коммуна», на основе этих описаний составил фоторобот. Это была серия прозрачных плёнок с нарисованными чертами лица: форма головы, причёска, глаза, нос, губы, подбородок. Наложив их друг на друга, получили усреднённое, но достаточно выразительное лицо мужчины 45–50 лет, интеллигентного вида. Художник работал молча, лишь изредка переспрашивая оттенки. Морозов наблюдал, куря у окна. Лицо на плёнках получалось не злым, скорее заурядным.

«Ну а кого ты рассчитывал увидеть, Черчилля или Даллеса?» — усмехнулся про себя Морозов. Он отправил Сухонина с полученным изображением к заведующей, и та подтвердила, что портрет вышел похожим.

Сегодня в четверг, 10 сентября 1981 года, в 9:15 утра, служебная «Волга» с затемнёнными стёклами остановилась у КПП авиационного завода, предприятия «п/я В-2774». Морозов предъявил удостоверение дежурному офицеру Первого отдела (отдел режима и кадров). Через пять минут его провели в кабинет начальника Первого отдела, подполковника. Там Морозову пришлось доставать служебное удостоверение ещё раз.

— Капитан Морозов, УКГБ. По оперативной необходимости требуется просмотр личных дел работников Конструкторского бюро. Санкция получена, — Морозов положил на стол бланк с визой Еленина и печатью Управления.

Подполковник, человек с потёртым лицом и внимательными глазами, молча изучил бумагу, кивнул.

— Какие-то конкретные?

— Хотел бы, но не в этот раз. Всех мужчин старше сорока лет.

— Будет предоставлено. Кабинет № 14, в конце коридора. Дела доставят. Работайте. Никаких копий, никаких пометок в самих делах. Опись просмотренных — для нас.

— Спасибо, товарищ подполковник.

В кабинете № 14 пахло пылью и старым деревом. Стол, лампа, стул. Вскоре два сотрудника отдела внесли две стопки картонных папок с зелёными корешками. Морозов закрылся изнутри. Работа началась.

Он открывал папку за папкой, изучал фотографию 3×4, приклеенную к личному листку по учёту кадров. Свежие, сделанные при последней переаттестации, или более старые, чёрно-белые. Мужчины в основном, от тридцати до шестидесяти. Умные лица, сосредоточенные или усталые. Затем он брал составной фоторобот, клал его рядом с фотографией и сравнивал. Не целиком — искал совпадение ключевых черт: форма и посадка очков, линия волос, ширина скул, овал лица. Иногда прикладывал к снимкам прозрачную целлулоидную линейку, захваченную со своего рабочего стола. Некоторые дела изучал подробно, обращая особенное внимание на реестр ознакомления человека с секретными сведениями: по правилам, при получении допуска к любому совсекретному документу человек расписывался и в общем реестре документации, где отмечались все, и в отдельном списке, куда заносились название документа и дата получения или отзыва допуска к нему. Этот отдельный список хранился в личном деле, поэтому всегда можно было узнать, к каким сведениям человек официально имел доступ, к каждому конкретному документу.

Часы тикали. Капитан пропустил обед. Выпил только стакан воды из графина, стоявшего на подоконнике. Пылинки кружились в луче света от лампы.

Большинство лиц не совпадало. Кто-то был слишком молод, у кого-то другая форма бровей, иной разрез глаз. Морозов работал методично, без раздражения. Система требовала терпения.

И вот, в папке под номером 47, личное дело ведущего инженера-конструктора Егорова Валентина Игоревича, 1936 года рождения, фотография, сделанная два года назад. Очки в роговой оправе. Тёмные волосы с явной проседью у висков, зачёсанные назад. Умеренно высокий лоб. Прямой нос. Скулы не выражены. Лицо, снятое анфас, выглядело спокойным, даже отрешённым. Но когда Морозов наложил на фотографию плёнку фоторобота, контуры совпали с поразительной точностью. Особенно зона от переносицы до подбородка — та самая, которую люди реже всего могут описать, но которую художник уловил по обрывочным замечаниям про «умное лицо» и «прямой нос».

Морозов откинулся на стул.

Он не спешил. Приложил линейку, достал из кармана увеличительное стекло, ещё раз сравнил детали. Мочка уха на фотографии — чуть оттопырена. На фотороботе уши не прорисовывались. Но общий абрис… Да. Очень похоже.

Он перевернул несколько страниц, открывая реестр. Теперь он сравнивал список документации, к которой имел доступ Егоров, с названиями документов, запечатлённых на плёнке «Минокса».

Через десять минут Морозов закрыл папку, положил на неё фоторобот. В голове уже выстраивался дальнейший план. Егоров Валентин Игоревич. Проживает: Роторный переулок, 23. Рабочий телефон указан. В деле отметки о допусках, поощрениях, характеристиках. Без взысканий. Член КПСС с 1965 года. Женат, двое детей. Имеет дачный участок в СНТ «Авиатор».