И военная охрана на пропускном пункте.

И колючая проволока поверху высокого забора скромно отсвечивает.

Товарищ Евдокимов, начинавший служение революции в рядах ЧОНа, на военных зыркнул настороженно. Товарища Розенбаума такая серьезная охрана тоже озадачила. Только представитель Военно-санитарного управления улыбнулся благосклонно — видимо, знал что-то о госпитале, подобную охрану объясняющее. Знал, но с партийными товарищами знаниями не поделился. Товарищ Розенбаум в памяти соответствующую зарубку тотчас поставил. Вот так, на мелочах, скрытые враги советской власти себя и проявляют.

Сверились со списочком военные и любезно ворота распахнули — проезжайте, товарищи! И сразу еще одна зарубочка в памяти у товарища Розенбаума — не проявляют военные должного рвения. Зачем-то со списочком стали сверяться. Как будто товарища Евдокимова в лицо не знают.

Вход в главный корпус Михаила Розенбаума не поразил, видали и побогаче. И встречающих что-то жидковато. Но в целом… в целом тоже понравилось. Чисто, аккуратно, деловито. Прошлись по главному корпусу, полюбовались на служебный кабинет комиссара госпиталя. Вручили ключи от сейфа товарищу Розенбауму. Мол, работай, товарищ, все секреты теперь в твоем распоряжении. После чего познакомили нового комиссара с ведущими врачами, поручкались взаимно — и уставились вопросительно. Мол, не тяни кота за хвост, здесь люди занятые, и работа ждет. А вот это уже товарищу Розенбауму страшно не понравилось! А где экскурсия по палатам и лабораториям, где живое общение с персоналом? Где организованные встречи с выздоравливающим комсоставом? Где хотя бы вводное совещание в кабинете начальника госпиталя? Не уважают здесь комиссара, что ли⁈

Тут начальник госпиталя словно спохватился и пригласил высокую делегацию к себе в кабинет. Кивнула делегация благосклонно, прошла в кабинет — и внутренне скривилась. Стол большой — а пустой. Ни угощения, ни выпивки за знакомство, ни пепельницы даже! А начальник госпиталя улыбается, скотина, и к боковой стеночке всех подталкивает. Мол, полюбуйтесь, что у меня тут есть!

Полюбовались. Висит на стене в скромной рамочке благодарственное письмо. И подпись внизу — Молотов. А рядом еще одна рамочка, и еще одно благодарственное письмо. Это уже от Маленкова. И дальше еще ряд писем в рамочках, но их уже не читали, первых двух хватило.

Побледнел представитель Военно-санитарного управления. Из чего следовало — не видел он раньше этих писем, не было их на стене. То есть — к встрече с высокой делегацией начальник госпиталя все же готовился. И отсутствие спиртного на столе с лихвой компенсировал тем, что на стене.

И товарищ Евдокимов как бы закаменел. Видимо, срочно менял в голове установки на общение с начальником госпиталя. А потом и вовсе попрощался со всеми и срочно убыл — дела не ждут. Следом за ним и представитель от Военно-санитарного управления испарился. И остался Михаил Розенбаум с начальником госпиталя один на один.

Лихим бойцом в свое время был Мишка Розенбаум, приходилось и в сабельных рубках с бандитами схватываться. Умел он смерти в лицо смотреть, не испугался и страшных писем, только улыбнулся дьявольски да гимнастерку свою под ремнем по привычке поправил. И сказал приятельски начальнику госпиталя:

— Ну что, показали друг дружке свою силу, пора и познакомиться? А скажи-ка, Николай Иванович, в вашем царстве кормят или как? А то у меня с утра крошки во рту не было.

Оценил жест начальник госпиталя, склонил голову уважительно.

Думал товарищ Розенбаум — тут им в кабинет медсестра сервированный столик и закатит. Обычно примерно так в серьезных организациях происходит. Медсестра, секретарша, помощница или повариха — главное, что всегда молодая и симпатичная. Но они просто прошли в небольшую столовую для медперсонала, и тарелки себе сами принесли, без симпатичной медсестры как-то обошлись. Не очень это понравилось товарищу Розенбауму, но недовольство свое он придержал, не ко времени оно.

— Позицию твою понимаю, — прямо сказал Михаил начальнику госпиталя после завершающего компота. — Частенько ее встречаю. Мешаем мы, комиссары, вам всем работать. Лезем своими неграмотными рылами в очень сложные вопросы. Так?

Думал товарищ Розенбаум — станет открещиваться от поклепа начальник госпиталя, руками и ногами от обвинений отпихиваться. Но тот только улыбнулся и кивнул, мол, именно так и есть.

— В этом и кроется причина разногласий между специалистами и политработниками, — проникновенно продолжил комиссар. — Если прямо здесь, сейчас, решим между нами этот вопрос — сработаемся, палок в колеса друг другу пихать не станем и жалобами вышестоящие органы заваливать не будем.

— Но вы действительно лезете в очень сложную работу со своими неграмотными распоряжениями.

— Вот тут ты неправ, и сильно неправ! — поднял палец товарищ Розенбаум.

Знал свои сильные стороны товарищ Розенбаум и умело ими пользовался. С юности считался он сильным оратором, блистал на митингах, умел виртуозно массы людей за собой увлекать одним пламенным словом. И с годами это умение не утратил, наоборот отшлифовал до совершенства. И сейчас четко, убедительно разъяснил недоверчивому начальнику госпиталя, что деятельность настоящего большевика-комиссара не может мешать работе специалистов, никак не может! Не выжил еще из ума товарищ Розенбаум, чтоб дозировки лекарств врачам указывать, не его это работа! Пусть врачи лечат, пусть хорошо лечат! А задача комиссара — следить, чтоб работа госпиталя служила интересам народа! Чтоб лечили в госпитале с равным вниманием хоть комбрига, хоть рядового бойца с обморожением! Чтоб бойцы, прибывшие на излечение, чувствовали, видели серьезную о себе заботу со стороны рабоче-крестьянского государства! Чтоб именитые профессора к низшему медперсоналу обращались с уважением, по-человечески! Чтоб, наконец, воровства, кумовства и прочих злоупотреблений не было ни в одном советском учреждении, тем более в таком важном, как военный госпиталь! И получается комиссар в таком разе не надсмотрщиком, а опытным лоцманом, проводником людей в светлое будущее, в коммунизм!

Яркую речь выдал товарищ Розенбаум, даже поварихи заслушались. И аплодисментами наградили. Товарищ Розенбаум их восторг отметил и оценил, как и то, что среди поварих парочка молодых и миловидных имеется. Не злоупотреблял спиртным товарищ Розенбаум, но работа же нервная, ответственная, как-то напряжение надо снимать, а красавиц вокруг много, а он мужчина из себя яркий, видный, и в глазах огоньки дьявольские веселые горят…

А вот начальник госпиталя речью не заслушался. Хмыкнул иронично и сказал, что, мол, если все так и будет, как изложил товарищ комиссар, так это просто счастье. Но потом уже серьезно добавил:

— Правильная у тебя позиция, Михаил Соломонович, согласен и поддерживаю полностью. Партийный контроль за работой начальства крайне нужен. Контроль — он вообще нужен, без него беда и произвол. А внимание к бедам простых людей нужно вдвойне, ведь именно для светлого будущего простых людей революцию делали, не для чего-то иного.

— Так что — мир и согласие, работаем вместе? — решительно протянул ему руку товарищ Розенбаум.

Протянутую руку начальник госпиталя пожал, твердо пожал, как рабочий-металлист или даже как цирковой борец, оценил его хватку товарищ комиссар, впечатлился.

— Работаем, товарищ комиссар, — обронил начальник госпиталя и поднялся. — Очень ваша большевистская работа требуется в наше непростое время. А то ведь буржуазные проявления так и лезут. Кое-кто из ответственных товарищей до того в новую элиту заигрался, что требует для себя отдельного обслуживания, симпатичных официанточек ему подавай. И своим высоким положением не брезгуют пользоваться вовсю, склоняют подчиненных женщин к сожительству, молодым и красивым в советских учреждениях буквально проходу не дают. Скоро кулаком в зубы подчиненным совать станут, как держиморды царские. С этим безобразием надо решительно кончать, и кончать безжалостно.

Сказал начальник госпиталя и ушел, а комиссара словно к стулу придавило. Как-то не думал он, что сказанное к нему самому применить можно. Он же, он же… на страже завоеваний революции стоит, на очень ответственной, нервной работе, понимать этот момент надо, учитывать! И… и как он узнал⁈