Рафаэль резко свернул на обочину, и сзади раздались возмущённые гудки машин, которые объезжали нас. Я слышала их, но не обращала внимания. Внутри меня всё кипело, и я знала, что если сейчас не выйду, то взорвусь.

– Передай Степе мою благодарность за содействие, но в его помощи я больше не нуждаюсь, – бросила я отрывисто, не глядя в его лицо.

Рафаэль включил аварийку, и я услышала, как она защелкала в тишине салона. Я схватилась за рычаг двери, чувствуя, как мои пальцы сжимают холодный металл.

– Варя, – твердо. – Предупреждаю сразу… если ты сейчас уйдёшь, я не позвоню.

Я медленно повернула голову, встретила его взгляд, и в моих глазах горел холодный огонь.

Я открыла дверь, и холодный воздух ударил мне в лицо.

– Не звони.

Глава 21

Марк

Запах дорогого кубинского табака и старой кожи всегда действовал на меня успокаивающе. Я сидел в глубоком кожаном кресле напротив массивного дубового стола, за которым возвышался мой отец. Он отложил мою дело своего очередного клиента и посмотрел на меня поверх очков. На его столе лежала стопка папок с грифом "Конфиденциально" – отец только что вернулся из суда.

Мы уже в который раз обсуждаем мое блестящее будущее. Отец топит за то, чтобы я пошел в бизнес, а я хочу применить свой диплом на практике.

– Сын, ты ведь понимаешь, что мог бы прямо сейчас войти в любую фирму? – задумчиво протянул он, барабаня пальцами по столу. – У меня так много друзей, которые с радостью возьмут тебя в свою компанию. У тебя аналитический склад ума, ты видишь системы наперед. Корпоративное право, лоббизм, работа с муниципальными структурами изнутри – вот где настоящая власть. Ты строишь правила, по которым живут другие.

– Но ты же сам знаешь: те, кто пишет законы, и те, кто их применяет – это разные люди, – спокойно парировал я, подаваясь чуть вперед. – Юристы интерпретируют реальность. А я хочу ее формировать.

Отец откинулся на спинку кресла, сцепив пальцы на груди. Дебаты начались. Мы с ним часто так спорили, но это был тот самый интеллектуальный спарринг, который мы оба любили. Никто не повышал голос, только сталкивались две разные философии.

– Муниципальная политика, – фыркнул отец, но в его глазах плясали искорки интереса. – Ты хочешь возиться с коммунальщиками, бюджетными комиссиями и бесконечными слушаниями? Ради чего? Чтобы перекрашивать бордюры? В юриспруденции, если ты прав, ты выигрываешь прецедент – и он работает десятилетиями. В политике, если ты прав, тебя через полгода снимут на следующих выборах.

– В юриспруденции я буду защищать чужие интересы, – ответил я, не сбавляя ровного тона. – А в муниципалитете я буду защищать интересы города. Я хочу быть мэром. Я хочу видеть, как мои решения меняют инфраструктуру. Это наследие, папа.

Он молчал пару секунд, изучая меня.

– Мэр... – наконец произнес он. – Это грязная, неблагодарная работа. Ты будешь под прицелом. Каждый твой шаг будут разбирать под микроскопом. Тебя будут пытаться использовать, подставлять, критиковать за каждую мелочь. В моей профессии ты хотя бы прикрыт клиентской тайной и процессуальными нормами. А там – ты будешь голым перед толпой.

– Я не боюсь грязи, если знаю, как очистить город, – усмехнулся я. – К тому же, я твой сын. Ты научил меня видеть ходы на десять шагов вперед, находить слабые места в любой системе и использовать их. В политике это ценится дороже, чем в зале суда.

Отец медленно кивнул. Уголки его глаз собрались в мелкую сеть морщинок, когда он, наконец, тепло улыбнулся. Он встал, обошел стол и тяжело, но искренне положил мне руку на плечо и слегка сжал его.

– Я горжусь тобой, сын. Больше, чем ты можешь себе представить. Если ты решил стать мэром – становись лучшим. Но помни: если политика проглотит тебя, партнерское кресло будет ждать.

– Договорились, – кивнул я, чувствуя, как напряжение последних месяцев, связанных с защитой диплома и дальнейшим планирование будущего, наконец отступает.

Я хочу стать мэром и эта мысль буквально окрыляет меня.

Мы еще немного обсудили мою предстоящую стажировку в мэрии, после чего отец отпустил меня, сказав, что ждет на семейном ужине.

Выйдя из кабинета, я почувствовал приятную усталость и эйфорию. Казалось, весь мир лежит у моих ног. Я спустился на кухню, чтобы налить себе стакан холодной воды и позвонить Лехе, с которым мы ходим в зал.

В кухне наткнулся на Лизу.

Она сидела на барной стойке, нервно теребя край одежды. Сегодня она была похожа на очередную ходячую рекламу всего розового.

Но вместо привычной лучезарной улыбки на ее лице была написана тревога.

– Марк! – она соскочила со стойки. – Ты не видел Варю?

Я нахмурился, делая глоток воды.

– Я не слежу за твоей подругой, Лиза. У меня дохрена других дел.

Лиза закусила губу.

– Она не берет трубки. Уже третий час. Это плохо… учитывая какой сегодня день.

– Среда?..

Лиза посмотрела на меня с немой укоризной.

– Сегодня день смерти ее родителей! Она всегда в этот день ездит на кладбище. Я хотела поехать с ней, поддержать... Но она ушла тихо, не разбудила меня, а теперь не отвечает. Я так за нее переживаю, Марк. Она же совсем одна!

В груди что-то неприятно кольнуло. Черт, я чувствовал себя последним мудаком. Пока я тут строил планы по захвату политической элиты и спорил с отцом о власти, Варя одна переживала самую черную дату в своем календаре.

Сердечная мышца дернулась при воспоминании о том вечере.

Та тесная туалетная кабинка, где я ее прижал к стене, где мы целовались так, что чуть зубы друг другу не пробили. Где мои пальцы полезли под ее юбку и лишили ее девственности. Я помню, как она дрожала, как вцепилась мне в плечи ногтями, как шептала мое имя…

А когда я увидел эту чертову кровь – у меня просто крышу снесло. Я замер. Я реально, блядь, замер, потому что не мог поверить. Варя девственница. И хоть я не думал, что у нее длинный послужной список… она совсем не похожа на тех баб, кто раздвигает ноги за просто так. Но я был уверен в том, что она спала с кем-то.

У нее охуенная фигура. А когда она танцевала в коротком черном платье, в том проклятом клубе, в котором я поймала ее и Лизу, я был уверен, что у половины зала стояло на нее.

И я был на грани от того, чтобы повырывать всем им глаза за то, что они провожали ее сальными взглядами.

Я был уверен, что она спит со своим сладким мальчиком. И вот на тебе – первый раз. В тесной, вонючей туалетной кабинке.

Мне стало так хреново, что я чуть не вырубился. Я лишил её девственности. Не в кровати с нормальным освещением, не после ужина при свечах. А в кабинке, как какой-нибудь школьник, который не может дождаться, пока закончится урок биологии.

А потом – пиздец. Она начала меня избегать. Пряталась в своей комнате, не выходила на завтрак, если я был на кухне, отводила глаза в коридорах.

Но я был рад этому. Потому что то, что она во мне вызывала, меня бесило до скрежета зубов. Эта потребность быть рядом, эта первобытная ревность, когда кто-то другой на нее смотрел, это желание защитить, прижать к себе, не отпускать…

– Нужно найти ее, – Лиза с решимостью встала со стула. – Я позвоню Рафаэлю, может он знает.

Ебаный сладкий мальчик!

Лиза отвернулась к окну, прикладывая телефон к уху. Я направился к лестнице, чтобы спуститься на первый этаж.

Холл был полутемным, шторы задернуты. И тут тяжелая входная дверь тихо скрипнула.

Я замер на верхней ступени, впиваясь взглядом в фигуру в дверном проеме.

Это была Варя. Но это была не та Варя, которую я привык видеть. Не та ехидная, острая на язык стервочка, которая постоянно огрызалась на меня и Игоря, которая умела так послать, что я аж проникался уважением.

Сейчас она выглядела... разбитой. На ней не было лица. Бледная, как простыня, с темными кругами под глазами и мокрыми волосами, прилипшими к щекам. Она держалась за ручку двери так, будто та была единственной вещью, не дающей ей рухнуть на пол.