Наконец, все покинули кабинет. Пока дети выходили, Констанция думала сразу о двух вещах: во-первых, о том, что только что у этих школьников был уникальный урок литературы, во-вторых, о том, как бы увести Чацкого без лишнего шума.

— Ловите его, — вздохнула вдруг учительница, садясь за свой стол.

Констанция опешила.

— Прошу прощения?

— Вы же за ним пришли? Я уже не в первый раз это делаю.

Окинув взглядом растерянного и одновременно расстроенного Чацкого, Констанция сжала ловец и все же уточнила:

— О чем именно вы говорите?

Учительница посмотрела на нее чуть устало.

— Иногда, когда я читаю книги, происходит это, — она махнула рукой в сторону персонажа. — В первый раз меня убедили, что мне померещилось. Но на третий уже не стали утруждать себя. Сказали просто, чтобы читала как-то… поспокойнее. Но у меня поспокойнее не получается. А от «Горя от ума» так меня вообще трясет. У меня полгода назад бывший муж вернулся «из командировки». Уехал пять лет назад, и вот, наконец, объехав весь свет решил, что «лучше там, где его нет». То есть у нас дома. Явился, не запылился. Козел.

Она замолчала, уткнувшись в какие-то записи. Констанция решила, что бессмысленно было пытаться сохранить секретность. Она прикоснулась к Чацкому, уже через мгновение того и след простыл.

Учительница не отреагировала.

— Нет, я все понимаю, пьеса не об этом, — заявила она спустя несколько мгновений, за которые Констанция успела растерянно окинуть кабинет взором, задержавшись на портрете Грибоедова. — Мораль там другая, и образ Чацкого исключительно положительный.

— Ну это как сказать… — протянула Констанция. — Мне кажется, он такой максималист… Пушкин вот тоже хоть и хорошо отзывался о пьесе, самого Чацкого умным не считал. Возможно, и Грибоедов назвал произведение «Горе от ума» не без сарказма…

Учительница чуть улыбнулась.

— Возможно. Но девятиклассникам он обычно приходится по душе.

— Потому что они тоже максималисты. Обязательно посоветуйте им перечитать пьесу во взрослом возрасте. Она заиграет другими красками. Породит много мыслей.

— Да, — кивнула учительница, — чтение делает это. Порождает мысли. Я, знаете, всю русскую классику советую перечитывать во взрослом возрасте. Но это уж останется на их совести, так сказать. А в моей власти — научить их думать. Здесь и сейчас, в тринадцать-четырнадцать-пятнадцать. Научить их говорить, выражать свои мысли, облачать в слова чувства. Дискутировать. И еще я могу и стараюсь пробуждать интерес к миру вокруг.

Констанция рассталась с учительницей с каким-то теплым чувством на душе. Как будто прикоснулась к чему-то доброму и светлому. Как будто интерес в глазах детей на этом уроке литературы был и ее заслугой. Как будто только что произошло нечто важное.

Когда Констанция была на пути назад — такси уже выехало на Московский проспект — раздался телефонный звонок.

— Констанция, ты скоро будешь в Библиотеке? — спросила Арина бодро, а когда Констанция ответила, сообщила: — Тебя Илья Петрович вызывает.

— Что-то случилось? — решила уточнить Констанция, чтобы не мучиться догадками.

— Ну… — повисла пауза. — Встретишься с ним и узнаешь.

Поведение коллег выглядело все более странно, и это начало нервировать Констанцию.

Финальным штрихом, убедившим в том, что произошло нечто ужасное, стала улыбка Лены. Увидев ее оскал, Констанция ощутила болезненный спазм в горле.

В кабинете ждали два Аякса: Илья и Артур. Сидели в креслах друг напротив друга.

— Мы с Тамарой ходим парой, мы с Тамарой — санитары, — проговорила Констанция и, получив приглашающий кивок от хозяина кабинета, села на диван.

Поправила подол узкого офисного платья, сложила руки на коленях и внимательно посмотрела на Илью. Сейчас, наконец, он объяснит, что, черт возьми, происходит в Библиотеке…

— Я подумал над идеей Артура привлечь тебя к нашему заданию и решил, что мы ею воспользуемся.

Констанция пару раз моргнула, затем села чуть более свободно, положив ногу на колено, и ответила:

— Во-первых, это была моя идея.

Илья дернул плечом, будто это было что-то незначительное. Повисла пауза. Артур решил вмешаться в разговор:

— А «во-вторых»?

— «Во-первых» достаточно. Это была моя идея.

— Это не важно, — отмахнулся Илья. — Я привлекаю тебя к операции, тебе нужно будет подписать кое-какие бумаги.

На журнальном столике уже лежал файлик с распечатками.

— Можешь ознакомиться с документами прямо сейчас.

Тон Ильи был настойчивым, и Констанция с трудом поборола желание начать выяснять, что будет, если она захочет внести правки. Вместо этого послушно пробежалась взглядом по тексту, который под страхом смертной казни запрещал ей распространяться о тайной операции Основного фонда, и поставила несколько подписей. Внутри нее все вибрировало от радости.

— Прежде чем мы продолжим, хочу, чтобы ты поняла, Констанция, — серьезно заговорил Илья, — то, под чем ты подписалась, написано там не для красного словца. Ты действительно не имеешь права разглашать что-либо из обстоятельств дела. Последствия раскрытия секретной информации будут для тебя фатальны. Это раз.

Она кивнула.

— Необходимо твое полное, беспрекословное послушание. Ты обязана выполнять приказы в той форме, в которой они поступили. Инициативность и предприимчивость приветствуются только если я об этом сказал. Это два.

Теперь она кивнула не сразу. Было так много вопросов… Но бессмысленно оспаривать приказы, которые еще не поступили, верно?

— Когда мы разберемся с формальностями, ты сможешь изучить материалы, связанные с делом. Это три.

Констанция поглядела на Илью, на Артура. Оба казались очень сосредоточенными, серьезными, даже слегка встревоженными, будто собирались отправить ее в Изумрудный город в компании одной только собаки, пугала и железного дровосека.

Их состояние было оправдано неординарностью ситуации, однако остальные коллеги не могли об этом знать. Почему тогда все вели себя так странно? Что, черт возьми, значила улыбочка Леночки?

— У меня вопрос, — сообщила Констанция.

Услышав это, Илья страдальчески посмотрел на Артура, тот снисходительно ухмыльнулся в ответ.

— Что сегодня происходит? До первого апреля еще неделя.

Получив в ответ только слегка удивленные взгляды, она пояснила, в чем дело.

Тут Илья снова переглянулся с Артуром, но на этот раз как-то… с долей неловкости. Это ей совсем не понравилось.

— Что? — требовательно произнесла она и встала. — Что? Говорите!

Посмотрела на одного, на другого.

— А вы не знаете? — уточнил Артур.

Она лишь послала ему саркастичный взгляд.

Илья продолжал смотреть на Кинга, и тот, будто бы почувствовав возложенную на него обязанность сообщить Констанции неприятные новости, вздохнул и, наконец, сказал:

— В общем чате нашего Департамента появилось видео. Вы не видели? — вероятно, заметив ее испепеляющий взгляд, Артур продолжил: — Думаю, будет лучше, если вы сами посмотрите.

Он что-то нашел на своем телефоне и передал Констанции со словами «Из чата оно уже удалено, но…»

Она все это время перебирала в уме варианты. Кто-то снял, как они с Кингом ходили в ресторан? Отыскалась какая-нибудь запись со времен ее романа с Ильей? Аврелий снял, как она его отчитывает? Слили ее детские видео? Камера слежения в Библиотеке поймала, как она поправляет белье под платьем?

Или…

Ее челюсть отвисла.

Обнаженная девушка на фоне темно-охристой стены.

Констанция знала, что на экране была София, химера, сбежавшая из книги Аврелия, но на первый — да и на второй — взгляд можно было решить, будто там стояла Констанция. Сперва нагая девушка просто глубоко дышала, прижавшись к стене дома, затем приняла какую-то совсем вызывающую позу.

Артур подскочил, чтобы забрать свой сотовый.

— Не кидайте, пожалуйста, он новый, — торопливо сообщил он, выхватывая аппарат из стиснутых пальцев.