Было странно и приятно не ощутить когда-то привычного стыда. Сколько раз, будучи школьницей, Констанция вот так заглядывала в класс и мечтала сгореть на месте. Прикованное к ней одной внимание вызывало онемение. Ужасное, ужасное чувство нескладности, бестолковости, ненужности, с которым она жила.

Спустя девять лет после окончания школы Констанция, наконец, приняла себя и даже полюбила достаточно сильно, чтобы не испытывать ни смущения, ни стыда, оказываясь под десятком взглядов.

Из третьего кабинета доносились громкие голоса. Ловец стал горячим.

Кто же ждал ее за дверью? Обломов, развалившийся на парте? Булгаковский кот Бегемот? Игорь Святославович в своем княжеском облачении?

Констанция не стала стучать, она тихонько приоткрыла дверь. Хотела дать себе время оценить обстановку.

Дети — на вид класс восьмой или девятый. Тот возраст, когда одни выглядят как студенты вуза, а другие — как будто только убрали на полки кукол и машинки. Явно возбужденные, те, кто на задних рядах — стояли. Учительница возраста тоже неопределенного, ей могло быть как тридцать, так и пятьдесят. Она стояла у доски и спорила с молодым на вид мужчиной, одетым по моде прошлых лет.

— На что вы рассчитывали? — вопрошала она. — Вас не было три года! Ни строчки не написали.

— Хотел объехать целый свет, и не объехал сотой доли. Я думая о ней встречал рассвет, да ей уж до того ли?

Молодой человек картинно прошелся вдоль школьной доски, и Констанция смогла получше разглядеть его костюм. Кажется, что-то Пушкинских времен или около того. Уже не пышная барочная елизаветинская эпоха с париками и золотым шитьем, но еще не сдержанный чеховско-горьковский стиль. В общем, определенно — девятнадцатый век.

— По-вашему, Софья должна была все это время сидеть у окошка и ждать вашего возвращения? — поинтересовалась учительница язвительно.

— Я упрекать неверностью не стану, любви девичьей короток век. Но думал, что приду к фонтану, а оказался у иссохших рек.

— Сами и виноваты, — прокомментировала это учительница.

— Но если бы она любила, дождалась бы! — воскликнула девочка с первой парты.

— Настенька, ей было четырнадцать, когда он уехал. Вещи собрал и привет семье.

Теперь, когда Констанция чуть присмотрелась, стало ясно, что учительнице вряд ли исполнилось больше сорока. Костюм с пиджаком придавал солидности, зато глаза лучились внутренней энергией. Сейчас эта энергия была направлена, судя по всему, на Чацкого. Констанция читала «Горе от ума» пару лет назад, поэтому кое-какие воспоминания имелись. Это была пьеса в стихах, рассказывающая о Чацком, молодом человеке, вернувшемся в Москву после длительного путешествия. Он приехал к Софье, с которой рос в одном доме, и в которую был влюблен. Она же, увидев бывшего друга спустя столько лет, совсем ему не обрадовалась.

Похоже, именно этот конфликт обсуждали учительница, ученики и сам Чацкий.

— Ну и что, — не сдавалась Настенька, — что такое три года для настоящих чувств.

— Нифига себе! — возразила девочка с дальнего ряда. — С четырнадцати до семнадцати ждать какого-то придурка, который решил свалить из дома? Тратить так свои лучшие годы?

Ну, «лучшие годы» — это она загнула, но в целом аргумент убедительный.

— Этот — реально странный чел, — кивнула ее соседка, — я б тоже послала.

Чацкий отреагировал насмешливым фырканьем.

— Я странен, а не странен кто ж? Тот, кто на всех глупцов похож.

— Нужно исследовать мир, пока не женили и детей не навешали, — заметил парень с жидкими усиками.

— Я б тоже лучше вместо универа поехал путешествовать, — мечтательно поддержал его симпатичный парнишка с последней парты.

— Бога ради, — махнула учительница, — но если надеетесь, что кто-то вас тут будет ждать, уезжайте по-человечески, оставайтесь на связи. Ну а лучше летите вольной птицей, без обязательств, без надежд. Вернетесь — не ждите праздника в свою честь. Считайте, приехали к чужим людям, у которых тут без вас была своя жизнь. Заходите! — вдруг сказала она, переведя взгляд на Констанцию.

Это застало ее врасплох. Быстро взяв себя в руки, Констанция открыла дверь шире и смело шагнула внутрь.

— Добрый день, я куратор программы театрализации уроков литературы в школе, — представилась она серьезно. — Привет, — кивнула она Чацкому.

Тот изобразил поклон, хотя и выглядел растерянно.

— Да что вы! — воскликнула учительница. — Так вот оно что. Ну, спасибо вам от души. Мы очень интересно побеседовали с Александром Андреевичем.

Дети дружно загудели.

— Так проходить все гораздо интереснее! — согласилась Настенька.

— А вы что, уже уходите? — спросила девочка из-за ее спины. — А мы еще не обсудили бал!

Она определенно обращалась к Чацкому, и тот, взглянув на нее, сообщил, что от бала у него остались самые неприятные впечатления.

— Дома новы, но предрассудки стары, — пояснил он.

— Вокруг одни идиоты, — согласился один из мальчиков.

— Другие может и такое себе, а вот что касается Софьи, мне кажется, она правильно над вами подшутила, — заметила миловидная девушка с двумя косичками. — Когда сказала, что вы сумасшедший. Вы слишком высокого мнения о себе.

— Быть может я высокомерен, когда глядите вы с низов. Но врать себе я не намерен, ровняясь на таких глупцов.

— А че там было? — спросил юноша с третьего ряда.

И ему кратко пересказали шутку Софьи, убедившей свет в том, что Чацкий сошел с ума.

— Ну это норм, че, — отозвался на это юноша. — Че такова-та? Прикольнулась, все поржали. Чисто лулз.

— Простите, но боюсь, не понял я ни слова, — отозвался Чацкий. — На русском языке прошу сказать все то же снова.

— Аркадий хочет сказать, — пояснила учительница, — что не видит ничего излишне трагичного в шутке, которую сыграла с вами Софья. По его мнению, она сделала это из соображений веселья.

— Ах! Боже мой! Неужли я из тех, которым цель всей жизни — смех? — вцепился в волосы Чацкий.

— Драма квин, — фыркнула соседка Аркадия.

— Смешенье языков: английского с нижегородским, — прокомментировал это персонаж себе под нос.

— Кстати, галломания, любовь ко всему французскому и в целом — иностранному, которая тогда существовала в России, также является одной из черт общества, которую высмеивает Грибоедов в пьесе, — заметила учительница. — Как видите, в нашей стране с давних пор существовало два лагеря: тех, кто считал, что мы должны равняться на запад, и тех, кто считал, что у нас свой путь.

— А чем дело-то кончилось? Софья с ним в итоге или нет? — спросила рыженькая девочка, которая потом торопливо добавила: — Я читала, но забыла.

— Не, не с ним.

— А это, кстати, не факт! — заметила Настенька. — Точнее, в пьесе-то все обрывается ну как будто не с ним. Но есть продолжения. От других авторов правда.

— Это как? — спросил ее кто-то.

— Фанфики? — воскликнула девочка с задней парты.

Настенька обернулась к ней.

— Да, типа того. Есть как минимум два известных. «Возвращение Чацкого в Москву», которое написала одна дама спустя лет тридцать. А второе — Салтыкова-Щедрина еще позже. Там типа продолжение. Так что да, можно сказать — фанфики.

— Офигеть! — воскликнул Аркадий.

— Больше того, — у Настеньки включился несколько поучительный тон, но все внимательно слушали, — роман долго не печатали, не прошел цензуру, поэтому его просто переписывали от руки. По сути это было то, что называется «самиздат», притом супер-популярный «самиздат». Все в высшем свете знали «Горе от ума», цитировали и все такое, но его много лет не издавали. Это был уникальный случай.

— Спасибо Насте за такие интересные факты, — одобрительно сказала учительница.

Тут раздался звонок, оповещающий о конце урока. Чацкий вздрогнул и воскликнул:

— Карету мне, карету!

— Сию минуту, Александр Андреевич, — пробормотала Констанция.

Дети начали собирать свои вещи, но неохотно.

— Но в сочинениях мы пишем, что Чацкий — хороший! — воскликнула вдруг учительница, и затем уже скорее себе добавила: — Мы обсудим это на следующем уроке.