В зале судилища стояла гробовая тишина Мне даже показалось, что я слышу механизмы огромных настенных часов, настолько было тихо. Люди просто не знали, как им на это было реагировать. Однако я отчётливо понимала лишь одно: Таурус будет жить. Фредерик своего не добился.

Вспыхнувшая в голове мысль о муже тотчас заставила меня повернуться к нему, чтобы встретится с его непримиримым взглядом. Фредерик был багровым от возмущения, и всё же ему не хватало духа пойти против решения судьи.

Я вновь перевела взгляд на Тауруса: казалось, этого дракона нельзя было ничем запугать, и всё-таки я увидела облегчение на его лице. Но теперь для него самое страшное было позади. А вот для меня всё только начиналось. Скрипнув зубами, супруг крепко схватил меня за руку и потащил к выходу, пробираясь сквозь толпу народа, не разбирая дороги и расшвыривая всех подряд. Он был зол, и даже когда путь нам преградил внезапно выросший перед нами дракон, Фредерик не сдрейфил.

— С дороги! — прошипел мой муж сквозь зубы. — Ты выиграл, но Аврора всё ещё моя законная жена! И я не позволю ей путаться с тобой, кем бы ты ни был!

— Отпусти её, — глухо произнёс Таурус, прожигая взглядом, пока что в переносном смысле, в нём дыры.

— Нет, — не отступал Фредерик. И вдруг он закричал громко, так, чтобы опять всё внимание было приковано к нему. — Господин судья! Скажите, тот факт, что моя супруга носит ребёнка от своего истинного, даёт ей право перестать называться моей женой?

Судья, на секунду задумавшись, уверенно покачал головой.

— Нет. Права и обязанности супругов по отношению друг к другу остаются неизменными. Другими словами, госпожа Аврора её ребёнок считаются фактически Вашими, господин Фредерик. Господин Таурус не может на них претендовать.

— А никто не хочет спросить, чего хочу я? — не выдержав, я тоже подала голос.

— Вы вверили свою судьбу мужу, когда согласились выйти за него замуж и произнесли брачные клятвы, — невозмутимо ответил судья. — Поэтому господин Фредерик вправе теперь распоряжаться Вашей судьбой. Здесь мы бессильны…

— Что⁈ — воскликнула я, поражаясь, насколько всем было наплевать на то, что мой муж мог сейчас со мной сделать. — Неужели я не имею никакого права голоса⁈

Но Фредерик уже устал ждать. Оттолкнув плечом Тауруса, всё ещё заточённого в цепи, что смотрел сейчас на меня с каменным лицом, он с силой вновь втянул меня в арку прохода, и в следующий миг мы оказались на улице. Но и здесь мой супруг не успокоился, вмиг превратившись в какого-то дикого тирана.

Он тащил меня за руку вплоть до самого экипажа, а после грубо подсадил меня в него и уселся напротив, безмолвно уставившись в окно. Мы, так же, как и сюда, ехали в полнейшей тишине, не нарушенной ни единым словом ни с его, ни с моей стороны.

Да и когда мы приехали, Фредерик даже не думал хоть как-то со мной взаимодействовать по-человечески. Вместо этого он вывел меня из кареты с особой грубостью и потащил прямиком к дому. Я ожидала чего угодно: того, что он будет грубить, может быть, толкнёт меня, показывая, насколько он зол. Может быть, даже ударит… Но вместо этого он повёл меня в сторону комнат для прислуги, что располагались на нижнем этаже. После, распахнув дверь в самую дальнюю из них, он толкнул меня в спину, и я невольно оказалась внутри.

Дверь захлопнулась за моей спиной с глухим стуком, и ключ повернулся в замке с металлическим щелчком, который отозвался в моей груди ледяным уколом. Фредерик даже не взглянул на меня, когда толкнул внутрь — только его сжатые кулаки и резкий поворот плеч выдавали ярость, кипящую под маской холодной вежливости.

Комната оказалась маленькой, полуподвальной, с одним крошечным окном под потолком, через которое лился бледный свет, в котором плясали мелкие пылинки. Воздух пах сыростью и старыми деревянными панелями. Простая кровать с тонким матрасом, столик с огарком свечи, кувшин воды — вот и все убранство, представшее моему взору.

Я стояла, прижав ладони к груди, слушая, как его шаги затихают в коридоре. В горле стоял ком, но слез не было — только странное, почти нереальное ощущение, будто это происходит не со мной.

Не прошло и часа, как дверь снова скрипнула. На пороге стояла горничная — бледная, с опущенными ресницами. Она держала в руках узел с моими вещами.

— Господин велел передать вам это, — прошептала она, не поднимая взгляда. — И… — голос ее дрогнул. — Вам запрещено покидать эту комнату. Даже для прогулок.

Она поставила узел на пол и поспешно вышла, словно боясь, что я брошусь за ней. Замок снова щелкнул.

Я медленно опустилась на кровать, пальцы вцепились в грубую шерсть покрывала. За окном, где-то высоко, раздался крик чайки — свободной, беспечной.

А здесь, в полутьме мой новой комнаты, пахло тюрьмой.

Так прошло несколько мучительно долгих дней, за которые мне удалось много о чём подумать. Служанки принесли мне книги и принадлежности для вышивки, меня не ограничивали в еде и воде, но, как и приказал им Фредерик, на волю не выпускали. Пожалуй, это оказалось особо губительным для меня, потому как я, привыкшая к свободе и к ежедневным прогулкам в саду, стала чахнуть в прямом смысле этого слова, и всё больше времени проводила в постели, не желая более ничего.

Горничные приходили и уходи, принося на подносе блюда, унося обратно их нетронутыми, и то и дело сокрушались по поводу этого. Фредерик не появлялся с того самого дня, как приказал запереть меня здесь. И Таурус не спешил вызволить меня, хотя он уже и знал, что я беременна именно от него. Возможно, с ним произошло что-то нехорошее, что не позволяло ему прийти ко мне. Или же дракон обдумывал план по моему спасению… Как же мне хотелось в это верить! Но пока что у меня создавалось стойкое ощущение, что обо мне все забыли, и я постепенно свыкалась с этой мыслью, впадая в болезненное безразличие ко всему.

Однажды мне и вовсе не захотелось подниматься с постели, ни сил, ни желания у меня на это не нашлось. Огромный живот уже едва умещался на небольшой односпальной кровати, которую «пожаловал» мне Фредерик. Ему, похоже, уже было всё равно на мои мучения — ведь ребёнок, которого я носила под сердцем, оказался не его. А такого оскорбления муж точно не мог вынести. Поэтому и мстил мне сейчас всеми доступными способами.

Дверь распахнулась с такой силой, что от удара о стену задрожали свечи в подсвечниках. В проеме стоял Фредерик — его обычно безупречный камзол был расстегнут, волосы были всклокочены, а в глазах… Боже, в его глазах будто бы бушевало что-то нечеловеческое.

Он вошел, и воздух в комнате сразу стал тяжелым, словно его в одно мгновение пропитали ядом. Его движения, обычно такие размеренные, теперь были резкими, неровными.

— Ты все еще здесь, — прошипел он, и его голос прозвучал хрипло, будто он задыхался от собственной ненависти, хотя именно его усилиями я была вынуждена сидеть взаперти все эти дни и ночи. — Все еще носишь в себе его ребенка…

Я прижала руки к животу, чувствуя, как под ладонями шевельнулась жизнь — невинная, чистая, не ведающая, что готовит ей будущее.

Фредерик подошел вплотную. От него пахло спиртными напитками и чем-то горьким — может, желчью, может, отчаянием.

— Отпусти меня, — тихо попросила я, не слишком на то надеясь.

— Я не позволю тебе уйти, — он наклонился так близко, что его дыхание обожгло мне щеку. — Никогда. Ты будешь сидеть здесь, как в клетке, пока не разрешишься. А потом…

Его пальцы впились в мои плечи с такой силой, что я вскрикнула от боли.

— Потом я лично отнесу это… существо… его настоящему отцу. Пусть дракон знает, что значит осквернять то, что ему не принадлежит. И сам растит плод своего греха…

В его глазах стояли слезы — но не от жалости, нет. От бессильной ярости. От осознания того, что, даже будучи моим мужем, он проиграл.

— Фредерик… — я попыталась коснуться его руки, но он отпрянул, как от прикосновения раскаленного железа.