Однако дверь скрипнула, нарушив моё блаженство.

Фредерик вошёл без стука — его высокая фигура отбросила длинные тени в разные стороны. Он молча сбросил халат и ступил в воду, заставив её перелиться через край. Его руки сразу нашли мои плечи, пальцы впились в кожу с неожиданной жадностью.

— Ты сегодня была невероятна, — прошептал он, прижимаясь губами к моей шее.

Я не сопротивлялась.

Как бы ни была утомлена душой, как бы ни гнездилась в груди тоска после сегодняшнего вечера — этот человек оставался моим мужем. И если я хотела, чтобы его руки не потянулись снова к какой-нибудь очередной «Каролине», если я надеялась сохранить хоть видимость нашего брака — мне следовало принять его ласки.

Его пальцы — длинные, изящные, с едва заметными, уже несмываемыми чернильными пятнами от бесконечного заполнения документов, сомкнулись на моих плечах.

Я закрыла глаза.

Вода, наполненная ароматом лаванды и розового масла, смягчала каждое движение. Его руки скользили по моей коже, оставляя за собой дорожки из пены и тепла. Он наклонился, и я почувствовала, как его дыхание обжигает мокрое плечо.

— Как же здесь холодно, — игриво произнёс он, хотя вода была почти обжигающей. — Нужно бы подогреть ванну…

Его ладони опустились ниже, обхватили мои бёдра, приподняли меня с ленивой грацией. Я не помогала, но и не мешала — моё тело, уставшее от сегодняшних эмоций, словно принадлежало кому-то другому, но только не мне.

Он вошёл в меня легко — слишком легко. Вода и мыло сделали своё дело, устранив всякое сопротивление. Не было ни борьбы, ни страсти, только медленное, почти механическое скольжение.

Я откинула голову назад, упираясь затылком в холодный мрамор края ванны. На потолке, украшенном позолоченными завитками, колыхались наши тени — его, сгорбленная над моей, и моя, раскинувшаяся в воде, как тело утопленницы.

— Аврора… — прошептал он, ускоряя ритм.

Его руки ласкали моё тело, но я лишь стиснула зубы. Удовольствия не было — только странное, отстранённое наблюдение за тем, как его тень на потолке дрожит всё резче, как его дыхание срывается над моим ухом.

Когда он закончил, его тело обмякло, прижавшись ко мне всей тяжестью. Я почувствовала, как его семя вытекает из меня, смешиваясь с водой, как и всё прочее.

Он поднял голову, его глаза, обычно такие спокойные, были неистовыми от удовлетворения.

— Ты… тебе тоже понравилось? — начал он, но я уже отстранилась, поднялась, чувствуя, как вода стекает с моей кожи.

— Уже поздно, — ответила я ему, обворачивая вокруг своего тела полотенце.

Но он не отпустил меня. Его взгляд упал на мою спину, а пальцы, внезапно твёрдо, настойчиво, коснулись того места между лопатками, где скрывалась моя метка истинности.

— Что это? — его голос прозвучал резко, как удар хлыста.

Я вспыхнула от корней волос до кончиков пальцев, хотя вода в ванне начала остывать. И в тот же момент мне показалось, что лёд пробежал по моей коже.

Я поняла, о чём он, ещё до того, как его пальцы коснулись самой отметины, которую мне столько времени удавалось от него скрывать — небольшого, едва заметного знака, напоминающего драконью чешую.

— Это… — я замялась, чувствуя, как сердце начинает биться чаще.

Фредерик нахмурился.

— Я никогда не замечал этого раньше.

«Потому что никогда не смотрел на меня столь внимательно», — захотелось мне бросить ему в лицо. Но вместо этого я лишь пожала плечами.

— Это просто родимое пятно, — я попыталась придать голосу непринуждённости, но у меня это плохо получилось.

Фредерик прищурился, явно не доверяя моим словам. Его пальцы снова прошлись по метке, будто пытаясь стереть её.

— Оно… кажется, блестит.

Я нервно сглотнула, всё ещё изображая саму невозмутимость.

— Наверное, игра света, — я поспешно выбралась из ванны, накинув халат на плечи. — Уже поздно, Фредерик. Я хочу спать…

Он смотрел мне вслед, и в его глазах читалось что-то новое — подозрение? Интерес? Я же знала одно: тайна, которую я хранила столько времени, была на волоске от раскрытия.

И это пугало куда больше, чем любая измена.

С той самой ночи Фредерик стал каким-то подозрительным, беспокойным. У меня даже создалось впечатление, что он уже точно знает, или хотя бы догадывается насчёт моего «родимого» пятна на спине. О том, что это вовсе никакая не природная отметина, а настоящая метка истинной. И ему не хватало лишь подтверждения этому. В любом случае он опять от меня отдалился, пытаясь проводить больше времени на работе, а не рядом с беременной женой.

Со временем мой живот стал ещё более заметен, и усталость наступала чаще, чем обычно. Хотелось больше есть и спать, меньше двигаться. И самое время было думать о будущем моего ребёнка, но я упорно продолжала мечтать о Таурусе, которого не видела со дня его свадьбы.

Всё, что было между нами, не так-то просто было забыть. А истинность не позволяла мне сделать этого ни на минуту. Наверное, и наш малыш тоже будет каким-то особенным, ведь, если верить словам Каролины, истинная связь — не пустое слово. Ведь мы судьбой были предназначены с драконом друг другу.

Воспоминание о Каролине больно ранило душу. Обида давно прошла, в чём-то я даже понимала её чувства, которые нельзя было никак контролировать. Любовь… Любовь всегда была сильнее разума и его доводов. Эта бедная девушка просто попалась на тот же крючок, что и я, полюбив Фредерика. К тому же для меня он был просто одной из досадных помех к достижению настоящего счастья. Для неё же — целым миром, полным любви и наслаждения. Ведь Каролина на самом деле любила моего мужа, и если бы всё сложилось иначе…

Я решила, что нам неплохо бы было встретиться и всё обсудить. Только с моей бывшей горничной — без присутствия Фредерика, которое было бы весьма неуместно. Я не знала, где живёт Каролина, но это легко можно было выяснить, спросив у прислуги, оставшейся в доме — наверняка старшие из них вели такие записи на всякий случай.

Я не ошиблась. А потому, собравшись с духом, направилась к Каролине, как только Фредерик в очередной раз ушёл на работу.

Тропинка к её дому петляла между покосившихся заборов, утопая в грязи и бесконечных рытвинах. Домишко стоял в стороне, будто стыдясь своего убожества — серые, облупившиеся стены, скрипучая дверь с потрескавшейся краской. Я постучала в дверь, и звук разнёсся эхом по пустому переулку.

Дверь открылась не сразу. Сначала щёлкнул замок, потом скрипнули петли, и в проёме возникла она — Каролина. Признаюсь, я не сразу узнала её, так она изменилась. Бледная, как призрак, с впалыми щеками и синяками под глазами, которые казались ещё темнее на фоне её светлой, будто восковой, кожи. Волосы, некогда густые и блестящие, теперь тускло свисали прядями, будто выгоревшая солома. На ней был поношенное платье с выцветшими цветами, а босые ноги покраснели от холода.

Она смотрела на меня с тем же интересом и отчаянием, с каким и я рассматривала её.

— Зачем ты пришла? — её голос прозвучал хрипло, словно ржавая пружина.

Я не ответила, лишь подняла плетёную корзинку, прикрытую льняной салфеткой. Запах свежего хлеба, копчёной колбасы и спелых яблок просочился в затхлый воздух её жилища.

Она хотела захлопнуть дверь, но рука её дрогнула. Глаза непроизвольно скользнули к корзине, и я увидела, как она сглотнула слюну, дрожа от голода.

— Пожалуйста, впусти меня, Каролина. Нам нужно поговорить…

Она, на миг задумавшись, всё же молча отступила, пропуская меня внутрь.

Комната была крошечной, как клетка. Облупившиеся стены, жалкая печурка, которая едва теплилась, да узкая кровать с колченогим стулом вместо тумбочки. На столе — пустая тарелка да потрёпанная книжка с загнутыми страницами. Ни занавесок, ни ковров — только сквозняк, гуляющий по щелям в полу.

Я развязала корзинку. Тёплый ржаной каравай, кусок сыра в воске, янтарный мёд в глиняном горшочке, вяленая оленина… Каролина отвернулась, но я видела, как её пальцы судорожно сжали подол халата.