— Это кто ж такое выдумал?

Вот тут я приготовился заранее и назвал имя.

— Академик Товий Егорович Ловиц, в Петербурге. Он лет тридцать назад доказал, что уголь очищает и воду, и вино, и всё что угодно. Про это в Академии наук печатано.

Тут я не соврал ни в одном слове. Ловиц открыл это в восьмидесятых годах прошлого века, открыл в Петербурге и печатал об этом.

Другое дело, что Товия Егоровича тринадцать лет как нет на свете, а труды его до баталёра Любушина не дошли и дойти не могли.

Зато слово «академик» и слово «Петербург» произвели ровно то действие, на которое я рассчитывал.

— Академик, — с уважением повторил баталёр. — Ишь ты. А много его надо, угля-то?

— Много, — сказал я. — Столько, сколько у меня нету. У меня три мешка, а бочек у вас полтораста. Поэтому положим в те, что похуже, и в те, что пойдём пить первыми.

Он поглядел на меня внимательно.

— Свой, что ли, уголь?

— Свой.

— На жалованье брали?

— На жалованье.

Любушин помолчал.

— Чудно, — сказал он. — Ну ладно.

И тут же сделался деловым, будто у него отняли повод спорить и стало легче.

— Только вы, ваше благородие, вот чего имейте в виду. Я вам этого сам не сделаю.

— Отчего?

— Оттого, что вода казённая и бочка казённая, — ответил он. — Ежели я в казённую бочку суну мешок, а бочка после протечёт, отвечать мне. И обжигать я плотнику велеть не могу, он мне не подчинён. Тут надобен приказ.

— Чей?

— Известно чей. Я доложу шкиперу, шкипер понесёт к Петру Ивановичу, а Пётр Иванович — к капитану. И ежели Василий Михайлович велит, так хоть все полтораста обожжём, и я первый пойду.

— А ежели не велит?

— А ежели не велит, так и не надо, значит, — спокойно сказал баталёр. — Он про воду знает.

Он ушёл, а я остался стоять у бочек и думать, что дела свои я тут вести научился, а вот шагать через голову так и не выучился, да и не выучусь.

Через два дня по шлюпу был приказ.

Бочки, которые пустеют, велено было не мыть, а вычищать и выжигать изнутри, о чём плотнику Качанову иметь особое попечение. В бочки с водою, идущие в расход первыми, класть толчёный уголь в холщовых мешках. Баталёру о состоянии каждой бочки вести особый счёт и по нему докладывать.

Про подлекаря Вершинина в приказе не было ни слова.

Я прочёл его дважды и, признаться, был доволен как никогда в этой жизни.

Потому что это и значило, что сделано правильно.

И третье дело я устроил в тот же день. Оно далось труднее всего.

Возле каждой бочки на палубе висела кружка.

Одна на всех, и я на неё глядел вторую неделю. Матрос подходит, черпает, пьёт, вешает обратно. Следующий берёт ту же кружку и пьёт из неё же.

Сто тридцать человек из одной кружки.

Для них это было так же естественно, как дышать. Никому и в голову не приходило, что тут что-то не так, и объяснить мне это, не поминая заразы, было почти невозможно.

Но всё-таки почти. Я подошёл к боцману.

— Герасим Иванович, дозвольте вопрос.

Евдокимов обернулся.

— Дозволяю.

— Ежели у нас на палубе кто-нибудь занеможет животом, много ли времени пройдёт, покуда занеможет вся артель?

Боцман подумал.

— Дык быстро. День, много два.

— А отчего, как полагаете?

— Так известно отчего, — он пожал плечами. — Один захворал, и пошло по артели. Так завсегда.

— А ежели я вам скажу, что оно идёт через вот эту кружку?

Евдокимов поглядел на кружку, висящую на бочке, потом на меня.

— Через кружку?

— Через неё. Больной попил, кружку повесил. Здоровый взял и попил после него. И на другой день здоровый лежит.

Боцман потёр подбородок.

Я говорил вещь, которую в этом веке доказать нечем.

— Мудрёно, — сказал он наконец.

— Мудрёно. А вы вспомните, Герасим Иванович: когда у вас на «Диане» шёл понос, кто заболевал первым?

— Так ведь… — Евдокимов задумался всерьёз. — Артелями и шло. Одна артель ляжет, после другая.

— А отчего не весь корабль разом? Едят-то все одно и то же.

Боцман открыл рот.

И закрыл.

— А ведь верно, — сказал он медленно. — Артелями и шло. Я про это и не думал.

— Вот и я про то.

Он ещё подумал.

— И что вы предлагаете?

— Малость. Чтобы у всякой артели была своя кружка, а не одна на всех. И чтобы больной пил из отдельной, а после её кипятком обдавали.

— Это можно, — сказал Евдокимов. — Кружек хватит. С Арсением сговоримся.

— И вот ещё что. Ежели у кого понос, пусть не лезет к бочке. Пусть ему носят.

— И это можно. — Он помолчал. — Андрей Ильич, а вы это откуда взяли?

Я устал отвечать на этот вопрос честно, потому что честного ответа у меня не было.

— Наблюдал, — сказал я. — Долго.

Юнгу Ермакова я позвал в тот же вечер, потому что подошёл срок.

Рука его зажила окончательно. Ссадина затянулась розовым, отёка не было, железы под мышкой не прощупывались. Я снял последнюю повязку и велел сжимать и разжимать кулак, покуда не устанет.

— Ну, всё. Больше не приходи с этим.

— А со спиной? — спросил он тихо.

— А со спиной приходи. Раздевайся.

Он разделся и сел спиной ко мне, и я взялся за тот самый узел под левой лопаткой.

Работа была тихая и долгая. Мазь, потом разминание пальцами, потом растяжка. Рубец надо продавливать поперёк волокон помалу, покуда терпимо, и всякий раз чуть глубже.

— Больно?

— Терпимо.

— Скажешь, когда станет нетерпимо. Мне надо, чтобы ты терпел, а не геройствовал.

Он молчал, и я работал.

За эти дни я к мальчишке привык, а он ко мне. Он приходил, раздевался и садился спиной, и мы молчали, и молчание это было спокойное, какое бывает между людьми, которым не надо друг друга занимать.

И вот в это спокойное молчание я и вложил свой вопрос.

— Илья, я тут посчитал.

— Чего посчитали? — не понял он.

— Твои деньги.

Спина у него под моей рукой напряглась, и я это почувствовал сразу.

— Не дёргайся, я работаю, — я нажал чуть глубже. — Так вот. Три года по гривеннику на именины и что перепадёт от гостей. Это, ежели считать щедро, рублей десять. Пусть двенадцать.

— Ну.

— Подьячему заплатить. Вдове заплатить. От вашей губернии до Кронштадта доехать, а это не близко. И кормиться в дороге, — я перешёл на другое место. — У меня, Илья, не сходится. У меня втрое не сходится.

Он молчал долго.

— Я продал кой-чего, — сказал он наконец.

— Знаю. Ты мне это в августе говорил, — я не отпускал его лопатку. — А теперь скажи мне другое. Ты дворовый мальчишка пятнадцати лет. Ты снёс с барского двора вещь. Кому ты её продал?

— Дык… человеку.

— Какому? — Ермаков дёрнулся, и я его придержал. — Сиди. Я тебе объясню, отчего спрашиваю, а после сам решишь, говорить или нет.

— Ну?

— Ты снёс краденое, — я говорил ровно, продолжая работать. — И пошёл с ним к скупщику, потому что на базаре барскую вещь не продашь: тебя за неё и возьмут. А скупщик, Илья, человек тёртый. Ему приходит мальчишка в холщовой рубахе с барским серебром. — Я помолчал. — И вот теперь думай: что он с тобой сделает?

Юнга не отвечал. Я уже догадался, что он от меня что-то скрывает. Рассказал мне правду, да не всю. А потому я продолжил расспрос:

— Я тебе скажу что: он отберёт вещь и даст тебе гривенник. А после пойдёт к твоему барину и скажет: у тебя, батюшка, дворовый ворует, вот доказательство, дай награду. И получит и вещь, и награду, а тебя выпорют насмерть.

Он сидел неподвижно. Отвечать мне пока что не решился.

— А с тобой этого не случилось, — сказал я. — Больше того, тебе не только заплатили, но и подьячего сыскали, и вдову нашли. А это уже не скупщик. Это человек, у которого есть связи и который на тебя потратил труд.

Тишина.

— Илья.

— Не могу ответить, вашбродь, — глухо сказал он.

Я остановился и убрал руки.

— Не можешь или не хочешь?