— А в плавании?

— В плавании оспе взяться неоткуда, покуда мы не пристанем к берегу. А как пристанем, тогда и надобно, ежели найдём материю.

Он помолчал, кивнул и записал.

Скородумов рядом со мной громко выдохнул.

А потом чиновник в очках раскрыл свою папку на нужном месте, и начался тот самый разговор, которого я боялся полтора месяца.

— Штат медицинской части, — сказал он. — Штаб-лекарь один. Младший чин один. У вас двое.

В лазарете стало тихо.

— Фельдшер четырнадцатого класса Скородумов и подлекарь Вершинин, — прочёл чиновник. — Кого списываете?

Я глядел в переборку и молчал.

Полтора месяца мне это твердили все и на все лады. Завалишин твердил, Филатов сказал при всей кают-компании, а сам Скородумов выложил мне это в первый же день, когда пришёл знакомиться. Место одно, а нас двое.

И вот время пришло, сейчас всё решится, у меня на глазах, за полминуты.

— Никого, — сказал Головнин.

Капитан стоял в дверях, пригнувшись под бимсом, и я даже не заметил, когда он вошёл.

Чиновник обернулся.

— Ваше высокоблагородие, штат утверждён.

— Знаю, — невозмутимо ответил Головнин.

— Стало быть, одного надобно списать.

— Не надобно.

Головнин прошёл в лазарет, и все посторонились.

— Извольте выслушать, — сказал он ровно. — Я иду на два года. Со мной сто тридцать человек. Медицинская часть у меня — один штаб-лекарь. Ежели с ним что случится, а случиться может всякое, я останусь без лекаря посреди океана, и людей моих лечить будет некому.

— На то и положен младший чин.

— Один младший чин, который тоже может слечь, — капитан говорил без всякого нажима, и оттого это звучало тяжелее крика. — На «Диане» я лекаря терял. И знаю, что это такое.

Чиновник поправил очки.

— Так ведь жалованье, ваше высокоблагородие. Штат утверждён, и на второго не положено.

— Про жалованье со мной говорить не надобно, — сказал Головнин. — Ежели казна не находит денег на второго медицинского чина при кругосветном плавании, я найду. Отпишу морскому министру и объясню, отчего я это сделал.

Он поглядел на чиновника.

— И вот ещё что, — добавил капитан. — Я недавно лишился судового лекаря, который подал по болезни. Заменили мне его быстро и заменили хорошо, тут я не в претензии. А только я некоторое время прожил с одним подлекарем на сто тридцать душ и повторять этого не намерен.

Молчание тянулось долго.

Потом капитан первого ранга, за всё утро почти не раскрывший рта, вдруг махнул рукой.

— Да пишите вы им обоих, Пётр Ильич. Пишите. Головнин через два года воротится и сам за всё ответит.

— Ворочусь и отвечу, — согласился Головнин.

Чиновник вздохнул, обмакнул перо и записал.

У переборки я постоял ещё немного, стараясь дышать ровно.

Тут надо сказать честно: я в эту минуту не почувствовал ни торжества, ни облегчения. С меня словно сняли мешок, который я так долго носил, что перестал его замечать.

А после у меня в голове само собой сложилось совсем другое.

Я стал припоминать то, что читал в прошлой жизни про эту экспедицию, и припомнил наконец.

Медиков на «Камчатке» было трое. Штаб-лекарь и при нём двое фельдшеров, я это точно помнил, потому что удивился ещё тогда: на прочих судах медицинскую часть держали куда скупее.

И только теперь я понял, что это значило.

В штате их было двое. Трое их стало потому, что кто-то стоял вот здесь, под этим бимсом, и говорил вот эти самые слова. Про сто тридцать душ, про два года и про лекаря, потерянного на «Диане».

Стало быть, я не увидел ничего нового. Я увидел то, что уже случилось однажды, один в один, и в тех книгах на моём месте стоял второй фельдшер.

Кто он был, куда его дели и отчего он не попал сюда, я не узнаю никогда. Может, заболел. Может, назначили в Свеаборг.

А только графа была выбита под него. И этот разговор был выбит под него.

История не сдвинулась ни на волос. Она подставила в готовую строку другую фамилию и пошла дальше, как шла.

Выходит, всё идёт по плану. Вопрос только в том, сходится ли мой план с тем, который уготовила нам сама история.

Поимённую поверку делали на верхней палубе, после полудня.

Команду построили, чиновник встал у стола со списком, и пошло.

Выкликали фамилию, человек выходил и называл себя, откуда взят и по каким бумагам. Чиновник сверял и кивал, и человек возвращался в строй. Я слушал и считал про себя, сколько осталось. На сто с лишним душ дело небыстрое, и к третьему десятку все уже маялись.

Стоял я с краю, при Новицком.

Ермакова выкликнули пятым или шестым от конца.

Он вышел, стал перед столом и поднял голову.

— Ермаков Илья.

— Звание?

— Юнга старший, ваше благородие.

— Откуда взят?

— Мещанский сын, из Ямбурга.

— Мать, отец?

— Мать вдова, Аграфена Ермакова. Отца нет.

Отвечал он ровно и коротко, не прибавляя ни слова, как я его учил. Правая рука на перевязи была на виду, и чиновник на неё поглядел.

— Что с рукой?

— Ушиб, ваше благородие.

— Нагноение на кисти, — сказал Новицкий из-за моей спины. — Вскрыто, идёт на поправку. Годен.

Чиновник кивнул и провёл пером.

— Следующий.

И всё.

Мальчишка вернулся в строй, и у меня отпустило где-то под рёбрами.

Вся эта поверка, понял я, от начала до конца была работой канцелярской, и никакого розыска в ней не водилось. Чиновнику надобно было, чтобы против всякой фамилии стояла отметка, а бумаги были в порядке. Никого он не ловил и не собирался, потому что ловить тут некого и незачем.

Ловят тогда, когда есть донос.

А доноса нет.

Покуда нет.

Филатов подошёл ко мне, когда поверка кончилась и палуба стала расходиться.

— Вершинин.

— Ваше благородие.

— Поздравляю вас, — он улыбнулся так же тепло и открыто, как улыбался в кают-компании месяц назад. — Идёте с нами. А я, признаться, полагал, что списать придётся вас.

— Отчего меня?

— Оттого, что Владимир Гаврилович с «Дианы», человек проверенный, — Филатов развёл руками. — Ну да капитан рассудил иначе, и слава богу.

Он помолчал ровно столько, сколько нужно.

— А я всё вспоминаю, — сказал он затем. — Купец-то ваш, знакомец покойного батюшки. Вы ведь так и не узнали, из каких он купцов?

Вот оно опять.

Полтора месяца прошло, а он не забыл ни слова. Ни одного. Тогда он пытался выяснить, кто приносил мне гостинец. И я солгал, сказав, что это знакомый купец, хотя на деле то была посылка от Евграфа Саввича.

Но теперь ситуация изменилась. С Евграфовыми деньгами я больше не связан, а у меня и в самом деле есть знакомый купец. Так что отделаться от недоверчивого Филатова мне не составит труда.

— Отчего же, узнал, — сказал я. — Аникеев Пров Данилович, второй гильдии, склады на Цитадельской.

Филатов поднял брови.

— Гляди-ка. Стало быть, справились.

— Я его лечу, ваше благородие. Второй месяц. Оттого и корзина была.

Сказал я частичную правду, и проверить её можно было с двух шагов. Любой в Кронштадте подтвердил бы, что подлекарь с «Камчатки» ходит к купцу Аникееву.

А что корзину прислал вовсе не Аникеев, я говорить не стал, потому что меня об этом не спросили.

— Лечите, — повторил Филатов задумчиво. — Это хорошо. Это очень хорошо, Вершинин.

Он ещё постоял, оглядел меня доброжелательно и пошёл к юту.

А я остался с прескверным ощущением.

Он ведь так и не спросил меня напрямую. Ни единого разу. Спрашивает вокруг, слушает и уходит, и всякий раз кажется, что разговор кончился ничем.

Только он ничем не кончается. Он откладывается.

И что ему от меня нужно, я пока что так и не понял.

И узнаю это, вероятно, уже вдали от берегов.

К Аникееву я ушёл сразу после обеда, и это был мой последний съезд на берег.

Купца я застал во дворе. Он стоял и распоряжался погрузкой; стоял сам, ни на что не опираясь, и голос у него был такой, что грузчики шевелились втрое живее.