И вот тут я понял, что напрасно на него насел.

— Погоди-ка. Ты его от отравы прячешь?

— А то! — Прошка обрадовался, что его наконец поняли, и зачастил. — Крыса-то мышьяку наестся и подыхать полезет, а Дымок её и словит. И сам подохнет, вашбродь. У нас на прошлом судне так и вышло: двух кошек потравили, а после год крыса гуляла как хотела.

— А что ж ты его в трюм не отнёс?

— Дык в трюме и травят, — служитель развёл руками. — А наверху боязно. Нынче комиссия придёт, глядеть станут. Начальство приезжее лишнюю животину увидит, велит за борт, и вся недолга.

Я сел на койку и потёр лицо.

Стыдно мне было, если говорить честно.

Второй месяц я хожу по этому кораблю, лезу в трюм с рейкой, спорю с плотником про крыс и объясняю всем подряд, отчего дохлую крысу надо выкидывать за борт. И за всё это время мне ни разу не пришло в голову спросить, есть ли на шлюпе кошка.

А малограмотный служитель, которого я же и учу второй месяц, сообразил, что мышьяк опасен коту, а кот дороже мышьяка.

— Прохор.

— Чего?

— Ты молодец.

Он вытаращился на меня так, что я засмеялся.

— Я? Дык я ж…

— Ты сделал верно, а я не догадался, — я поднялся. — Только держать его в сундуке не годится. Он там задохнётся и рубаху мне испортит. Найди ему место, где сухо и есть воздух. И покуда травят, наружу не выпускай.

— Так, а комиссия?

— С комиссией я улажу.

И была у меня причина, отчего я взялся за это всерьёз, а не махнул рукой.

Кошка на корабле дальнего плавания — это вовсе не забава. Это работник, и заменить его нечем. Крысу на судне вывести нельзя никакими средствами, её можно только держать в узде, и никакой мышьяк с этим не справится, потому что мышьяк кончается, а крыса плодится. А кот работает два года кряду, жалованья не просит и, самое главное, не оставляет отравы в крупе.

К тому же я про крыс знал такое, чего тут не знал никто. Что они таскают на себе заразу и что от неё бывает то, чего этот век лечить не умеет вовсе. Сказать этого я не мог. Сделать кое-что мог.

И потому я пошёл к боцману Евдокимову.

Боцмана я нашёл у грот-люка и изложил дело четырьмя фразами.

— Дымок-то? — Евдокимов даже не удивился. — Знаю такого. Он от кока кормится.

— Он у нас в списках есть?

— Андрей Ильич, — сказал боцман с укоризной. — Какие ж на кота списки.

— А ежели комиссия углядит?

— А чего ей глядеть? Кот на судне — дело обыкновенное, на всяком корабле живёт. Не то что не выкинут — а ещё и спросят, отчего у вас всего один.

Такого ответа я не ожидал.

— Стало быть, не выкинут?

— Да кто ж кота с корабля гонит! — Евдокимов покачал головой. — Это, Андрей Ильич, дурная примета, хуже нет. Кота с судна согнать — всё равно что удачу за борт выбросить. У нас на «Диане» кота одного кормили всей командой, а как он в шторм пропал, так после два месяца всякую беду на это списывали.

Вот тебе и раз.

Я переваривал это с полминуты.

Оказывается, кот на этом шлюпе числился лицом заслуженным. И знали про него все, кроме меня. Прошка прятал его не от комиссии даже, а от собственного страха, потому что мальчишке всякое приезжее начальство кажется угрозой.

— Тогда вот что, Герасим Иванович. Покуда травят, пусть он посидит взаперти. А после травли выпустим, и я велю приглядывать, чтобы он дохлых крыс не таскал.

— Это дело, — боцман подумал. — Я скажу кашевару, чтоб кормил его посытнее эти дни. Сытый кот дохлятину не тронет.

И вот это была совершенно правильная мысль.

Комиссия прибыла в девять утра, и шлюп наш встретил её так, как встречают начальство во всяком веке.

Всё, что можно было надраить, у нас надраили с рассвета, а чего надраить нельзя, то убрали с глаз. Люди стояли по местам, Евдокимов ходил зверем, и даже куры в клетках притихли.

Мы со Скородумовым держались у трапа в лазарет и глядели, как они поднимаются.

Приехало трое. Капитан первого ранга, немолодой и с брюшком, с усталым лицом человека, которому эта поездка решительно не нужна. Худой чиновник от Адмиралтейства в очках и с папкой под мышкой. И третий, в статском, которого я сперва не разобрал.

— От Медицинской экспедиции, — сказал мне Скородумов вполголоса. — Как пить дать.

— Откуда знаете?

— Дык по сумке. У них сумки такие.

Начали с корабля.

Ходили они по палубам и лазали в трюм, смотрели помпы, велели показать порох и артиллерийский припас. Я держался в стороне. Чиновник писал, капитан первого ранга задавал вопросы, Головнин отвечал коротко, а шкипер с плотником ходили следом.

Продолжалось это часа полтора, и за эти полтора часа я успел изрядно взмокнуть, хотя мне не задали ни единого вопроса.

Потом дошли до нас.

В лазарете сразу стало тесно.

Новицкий показывал хозяйство, и показывал так, что я невольно залюбовался.

Он не суетился и не выкладывал всё подряд, я это отметил сразу. Он вёл их по порядку, от главного к мелочам, и всякий раз выкладывал бумагу на полсекунды раньше, чем её успевали спросить. Опись. Ведомость больных. Список припаса с отметкой, что и когда добрано.

Человек, который тридцать лет служит, знает про начальство одну простую вещь, и я её знал не хуже: оно успокаивается, когда видит порядок в бумагах, а такое принимается за порядок в деле.

— Больные есть? — спросил капитан первого ранга.

— Двое, ваше высокоблагородие. Матрос Фёдоров: перелом голени, шесть недель в лубках, лубки сняты третьего дня, к работе допущен с ограничением. Матрос Чекрыгин: воспаление в кишечнике, поправляется, к выходу будет годен.

— Оба идут?

— Оба идут.

Чиновник в очках что-то отметил и вдруг поднял голову.

— А это у вас что?

Он показывал на бочонок у переборки.

Вот и до моих дел добрались.

— Известь белильная, — спокойно сказал Новицкий.

— Зачем на шлюпе известь?

— Раствором обмывать лазарет, настилы и гальюны. И руки перед перевязкой.

Чиновник моргнул.

— Руки?

— Руки.

— По какому предписанию?

И вот тут я приготовился отвечать, потому что известь была моя, куплена на моё жалованье и заведена моей волей, и врать за меня штаб-лекарю было не за что.

Только он меня опередил.

— По моему распоряжению, — сказал Новицкий.

Говорить в такую минуту было последним делом, и я промолчал.

— Основание? — спросил чиновник.

— Основание такое, милостивый государь. Мы идём на два года, и болезни у нас будут не от неприятеля, а от гнилого воздуха и нечистоты. Всякое средство, которое перебивает дурной дух, в дальнем плавании полезно. Извести взято полтора пуда, за неё казна не платила ни копейки.

— А кто платил?

— Приобретена на счёт медицинской части сверх табели, — сказал штаб-лекарь.

Чиновник поглядел на него, подумал и записал что-то в свою папку.

Больше про известь не спросили.

Дальше пошла оспа.

Человек от Медицинской экспедиции взял мою ведомость и стал считать. Губы у него шевелились, и я по лицу видел, что он досчитал.

— Семнадцать без отметки, — сказал он.

— Семнадцать, — согласился Новицкий.

— Это как понимать?

— Так и понимать. Из последнего набора почти все. В присутствии не привили либо привили и не записали.

— И вы их берёте?

— Беру.

— Отчего же не привили здесь?

Вот тут я и вмешался, потому что молчать дальше было нельзя.

— Дозвольте доложить, ваше благородие. Оспенной материи в Кронштадте нет. Я справлялся вчерашнего дня в аптеке и в госпитале. Прививать нечем.

Он повернулся ко мне.

— Вы кто?

— Подлекарь Вершинин.

— Справлялись, стало быть?

— Справлялся, ваше благородие. И вот что доложу ещё: ежели прививать нынче, то у привитого через неделю поднимется жар и станет он на неделю негоден. А мы завтра выходим. Стало быть, мы получили бы семнадцать больных в первые же дни плавания.

Человек от Медицинской экспедиции посмотрел на меня внимательнее.