— Двадцать. А сколько я вам положил на то, чтобы обвыкнуться с качкой?

Матюшкин замолчал.

— Три недели, — сказал он тихо.

— Три недели. А вы у меня две уже прошли, и прошли хорошо, — я поглядел на него. — Вы третьего дня сказали, что впервые в полную силу поели. Я это запомнил.

— Так я же…

— Погодите. Вопрос-то мой ещё не задан, ваше благородие, — я подождал. — Скажите мне, Фёдор Фёдорович: вы помните, что бывает с непривычным желудком от вина?

Волонтёр открыл рот и тут же закрыл.

— Вы говорили, оно живот сажает.

— Оно живот сажает. А теперь считайте сами: завтра вам будет худо, послезавтра мы снимаемся, и качать начнёт в первый же день. И придёте вы к качке не с двумя неделями за спиной, а с пустым брюхом и с больной головой.

В каюте стало тихо.

— Я не думал, — сказал Матюшкин.

— Знаю, что не думали, — я перевёл дух. — И вот теперь самое главное, и это уже не вопрос. Капитан вам срок положил до Англии. Ежели к Портсмуту вас будет выворачивать, вас там и оставят, и поедете вы домой на первом купце. Вы это знаете лучше моего.

Матюшкин побледнел так, что стало видно даже при свече.

— Знаю, — выговорил он.

— Ну и славно. Идите спать, и утром я к вам приду.

Он поднялся сразу, как будто ждал от меня разрешения, и стал протискиваться к двери. У порога обернулся.

— Андрей Ильич, я…

— Утром, Фёдор Фёдорович. Всё утром.

Говорил я с ним дерзковато для своего положения. По-другому никак.

Он ушёл, и я повернулся к Скородумову.

— Теперь вы, Владимир Гаврилович. Мой вопрос такой: что вы станете делать в океане?

Фельдшер поднял на меня глаза.

— Чего?

— Того. Здесь у вас берег. Захотелось — сошли, купили, выпили, наутро я вас отпоил, и живём дальше, — я говорил ровно, потому что кричать на этого человека было последним делом. — А через двое суток берега не будет. Ни завтра, ни через месяц. И ежели вас прижмёт в океане, вы полезете в аптечный шкаф.

— Не полезу.

— Ещё как полезете. Не оттого, что подлец, а оттого, что тело потребует. И вот тогда мне придётся выбирать: или доложить и вас списать в первом же порту, или молчать и глядеть, как вы спиваетесь при больных.

Аргумент был слабый, и я это знал. Он уже плавал на «Диане» с тем же Головниным в прошлом кругосветном путешествии. И там уже, скорее всего, находил хитрые способы, как бы добраться до выпивки.

Но достучаться я до него пытался всеми возможными способами.

Скородумов молчал.

— А потому мой вопрос вот какой, — сказал я. — Вы нынче на две чарки отступили. Не беда, я вам это в упрёк не ставлю. Я спрашиваю: завтра вы со мной считаете сначала или нет?

Он долго смотрел в свою кружку.

Потом поставил её на столик и встал.

— Считаем, — сказал он хрипло.

— Тогда идите. И перед сном воды выпейте, много.

Он вышел, задев меня плечом, и не поглядел на меня вовсе.

Мы остались вдвоём.

Тиханов сидел на полу и глядел на меня снизу вверх, и глаза у него были совершенно ясные.

Вот это меня и насторожило больше всего.

— А мне какой вопрос? — спросил он.

— А вам, Михаил, я вопросов задавать не стану.

— Отчего же?

Я подвинул к себе освободившийся сундук и сел, потому что разговор предстоял не короткий.

— Оттого, что я на вас смотрю четверть часа и уже всё понял. Вы сколько выпили?

— Столько же, сколько они.

— И сидите трезвый.

Художник усмехнулся.

— Я не пьянею почти. С Академии ещё.

— Знаю, что не пьянеете. Я про другое, — я поглядел на него. — Скажите-ка, Михаил Тихонович, вы за весь вечер сколько раз говорили?

Он не понял.

— Как это сколько?

— А вот так. Я вошёл, и вы за четверть часа сказали три фразы, и все три впопад и складно. А третьего дня я вас в кают-компании видел: вы там час просидели и не сказали ничего.

Тиханов замолчал.

— Ну и что же? — выговорил он наконец.

— А то, что вы вино пьёте не для веселья. Матюшкину оно для радости, Владимиру Гавриловичу — для забвения, а вам — для языка. Вы выпьете, и вам делается легко говорить.

Художник поглядел на меня долгим взглядом, и я увидел, что попал в точку.

— Так и есть, — сказал он тихо. — Я, Андрей Ильич, с людьми говорить не умею вовсе. Всю жизнь. Мне у себя в углу за работой хорошо, а как выйду к людям, так язык колом. И думаю, что сказать, а покуда думаю, разговор уже ушёл.

— А с вином?

— А с вином говорится, — он поднял кружку и посмотрел на неё. — Оттого я и держу.

Вот в чём дело.

Я сидел на сундуке и раскладывал у себя в голове то, что видел не раз и не два в прошлой жизни.

Пьёт он вовсе не от беспутства. Человек нашёл себе средство от собственной беды, и оно помогает. Помогает ровно до тех пор, покуда однажды не начнёт требоваться всякий раз, а там и просто так. И тогда лечить его будет уже нечем и некому.

А впереди у него два года взаперти, среди людей, которым он не ровня и с которыми ему не о чем говорить.

— Михаил Тихонович, — сказал я. — Давайте уговоримся.

— О чём?

— Я вам вина запрещать не стану: я вам не нянька и не поп. Я вам предложу другое.

Тиханов ждал.

— Приходите ко мне. Всякий вечер, когда вам захочется поговорить. С листами, без листов, всё равно. Я вас слушать буду, и говорить с вами буду, и вам для этого вина не понадобится.

— Так вам же неинтересно.

— Мне интересно, я вам это ещё в прошлый раз сказал. — Я поднялся. — И вот что, Михаил. Вы сейчас думаете, что я вас жалею. Я вас не жалею. У меня на корабле есть человек, который умеет глядеть, а на всём шлюпе таких больше нет. Мне с вами разговаривать выгодно.

Художник посидел, потом поставил кружку на столик и накрыл её ладонью.

— Приду, — сказал он.

Наутро я обошёл всех троих, и обошёл до побудки, покуда шлюп ещё не проснулся.

Матюшкин лежал в своей каюте, и вид у него был такой, что я даже не стал спрашивать, как он.

— Пейте, ваше благородие.

— Что это?

— Вода с солью и патокой. Пейте малыми глотками, всю кружку.

Он выпил, морщась.

— Андрей Ильич, вы вчера… — он потёр лицо. — Я всю ночь думал.

— И что надумали?

— Что я дурак.

— Это полбеды. Дураком вы стали бы, ежели бы завтра повторили. — Я забрал кружку. — А нынче вы просто человек, которому двадцать лет и которому предстоит кругосветное плавание. Такое всякому в голову ударит.

Он поглядел на меня с надеждой.

— Стало быть, не всё пропало?

— Не всё. Две недели ваши при вас, их никто не отнял. Нынче отлежитесь, а с завтрашнего дня опять наверх и опять глазами в горизонт.

Скородумова я нашёл в лазарете. Он уже стоял за столом и работал зло, с той особенной тщательностью, с какой человек делает дело, чтобы не думать.

— Доброго утра, Владимир Гаврилович.

— Доброго.

Он ждал разноса. Я это видел по спине и по тому, как он держал плечи.

Так что я подошёл, взял с полки свою тетрадь и открыл её на нужной странице.

— Двадцать четвёртое августа, — сказал я и записал. — День первый.

Скородумов обернулся.

— Что вы пишете?

— То, что вижу. Тринадцать дней прошли, вчера вы отступили, нынче начинаем сначала. Вот и всё.

— И это всё, что вы мне скажете?

— А что мне вам говорить? — я закрыл тетрадь и принялся говорить откровенно и жёстко, ведь по-другому такую проблему не решить. — Сказать, что вы слабый человек? Вы это без меня знаете. Что вы меня подвели? Вы меня не подводили, вы себя подвели. Что я вас накажу? Я вам не начальник.

Он стоял и молчал.

— Я вам скажу одно, — продолжил я. — Тринадцать дней вы прошли. Это было, этого не отнять, и я это записал. Стало быть, можете. Вчера сорвались, а нынче первый день, и он у вас тоже будет.

Фельдшер отвернулся к столу.

— Лучше бы вы наорали, — сказал он глухо.

— Знаю.

К Тиханову я не пошёл вовсе.