И по дороге завернул в трактир, потому что с утра ничего не ел.

Трактир был обыкновенный портовый, из тех, где обедают мастеровые, и «Якорю» он не чета. Народу в этот час было немного. Я взял щи и сел у окна.

А через два стола от меня сидел Наумшин.

Сидел он один, перед ним стоял штоф и лежал кусок хлеба, и я сразу увидел, что сидит он тут не первый час. Только пьяным он не был. Такие пьют долго, ровно и не хмелеют до самого конца.

Я поглядел на него и стал есть свои щи.

Вот, значит, как оно вышло. Две недели я собирался с духом, чтобы пойти к этому человеку и спросить, а теперь он сидел в двадцати шагах, и деваться было некуда.

А через два года мы вернёмся, и всё это время он будет рядом.

Я доел, встал и пересел к нему.

Наумшин поднял на меня глаза, и в них ничего не было.

— Господин подлекарь.

— Разговор есть, — сказал я.

— Разговаривайте.

Он спокойно взял ложку и стал есть, и ел не торопясь, как человек, у которого нет никакого дела до стоящего над ним.

— Не тут. Выйдем.

— А мне и тут ладно.

— Елизар, — сказал я.

Вот тут он поднял голову.

— Идите, господин лекарь, — сказал он ровно. — Щи у вас стынут, поди. У таких господ, как вы, щи получше.

Я стоял и молчал.

Он ел ещё с полминуты, и по всему выходило, что я могу стоять хоть до утра. Прикажи я ему, и он бы встал и вышел, и стоял бы навытяжку, и отвечал бы «так точно», и я не узнал бы ничего.

Приказывать было нельзя. Оставалось одно.

— Что я тебе сделал?

Ложка остановилась.

Он положил её очень аккуратно, вытер рот и только после этого посмотрел на меня.

— Не помните, — сказал он.

— Не помню.

— Вот оно как, — он усмехнулся, и от этой усмешки мне стало худо. — Вы, значит, головой приложились и всёзабыли. Удобно.

— Удобно, — согласился я.

— Я вот не приложился, — сказал Наумшин, и голос у него сорвался. — Мне бы тоже. Я бы, ей-богу, тожеприложился, кабы забыть дали.

Он поднялся, задел скамью, и она проехала по настилу.

— А вы знаете, вашбродь, чего мне про вас известно? Что ничего вы не знаете. Вы ходите тут, известь покупаете, ноги спасаете, все на вас глядят и радуются. Хороший, говорят, лекарь стал. А я гляжу и помню.

В трактире стало тихо. Половой у стойки перестал протирать.

— Так напомни, — сказал я.

Он дышал тяжело, и я видел, что он сейчас либо скажет, либо не скажет никогда.

— Выйдем, — сказал он наконец.

Вышли мы на улицу и стали у стены, и там он заговорил, глядя в сторону рейда.

— Митька. Брат мой двоюродный. С одного двора росли, я его на флот и привёл. Матрос второй статьи. Я за него поручился и его к делу приставил.

— Дальше.

— В июне. Не то седьмого, не то восьмого, путаюсь я. Балласт перекладывали в трюме. Его и придавило.

— Чем?

— Чугунной чушкой. Сорвалась с укладки.

— Куда пришлось?

Он повернулся ко мне.

— А вам зачем?

— Затем, что я из лекарской стези, — сказал я. — Мне надо знать, было ли что делать. И ежели было, я тебе так и скажу.

Наумшин смотрел на меня долго.

— По ноге, — сказал он. — Выше колена. Кость наружу, и кровь пошла. Мы его вытащили и наверх понесли, а он кричал.

— Кровь как шла?

— Толчками, — сказал он. — Толчками, вашбродь. Я рубаху рвал и вязал, а она проступала насквозь.

И вот тут я понял всё, и понял точно, и очень пожалел, что понял.

— За мной послали?

— Послали, — он опять отвернулся. — Мальчонку послали, Прошку. Тот сбегал и воротился, говорит: подлекарь сказал, чтоб к лекарю несли, к Ивану Ивановичу. А Иван Иванович на берегу был. За ним тоже послали.

— А я так и не пришёл?

— А вы не пришли, — сказал Наумшин.

Он сказал это без крика и без злобы, и это было хуже всякого крика.

Я догадывался, отчего тот подлекарь не пошёл. Не подлость это была, а страх, тот, что человек знает за собой и скрыть не умеет. Он знал про себя, что при крови сомлеет, и сомлел бы непременно, и мальчишку это не спасло бы никак. Он это понимал и оттого не пошёл.

— Он четыре часа лежал, — сказал Наумшин. — Звал. Сперва меня звал, после мать, после уж и не разберёшь кого. А мы над ним сидели и вязали, и жгли ему тряпки, и ничего не умели. Иван Иванович к ночи приехал и ногу отнял, а через два дня он и помер. Восемнадцать лет. Схоронили на Кронштадтском.

Я стоял и считал.

Считал я вот что: перелом бедра с наружной костью и кровью толчками. Бедренная артерия либо её ветвь. Такой человек истекает не за четыре часа, а много скорее, и то, что он дожил до ночи, означает только, что рвало не главный ствол.

И означает ещё одно.

Жгут выше раны, туго, на палку, с отметкой времени. Одна минута работы. И после этого его можно было нести, укладывать и ждать Ивана Ивановича хоть до утра.

— Было что делать, — сказал я.

Наумшин повернулся.

— Что?

— Он до лекаря дожил, — сказал я. — Только дожил пустой. Из него четыре часа текло, и Иван Иванович резал не человека, а то, что от человека осталось. Оттого он и не встал.

Наумшин смотрел на меня.

— А если бы вы всё-таки помогли ему?

— А если бы помог да жилу правильно пережал, он бы к вечеру лежал целый, и крови в нём было бы вдвое больше. Тем самым, чем ты рубаху вязал, только выше раны и туже, и на палку закрутить, — я показал руками. — И нож бы он тогда выдержал. Вот и вся разница, Елизар. Одна минута против четырёх часов.

Он молчал.

— Вы это к чему говорите? — спросил он тихо.

— К тому, что ты прав.

— А отчего ж вы не пришли? — И вот тут голос у него всё-таки сел. — Вы ж рядом были. Вам десять шагов было.

Врать я не стал.

— Не знаю, — сказал я. — Знаю только, что за это отвечать мне, потому что больше некому. Того подлекаря нет.

— Как это нет? Вот вы стоите.

— Стою, — сказал я. — И буду стоять. Ты гляди, что делать буду.

Наумшин вытер лицо ладонью, коротко и злобно, будто отгонял муху.

— Ловко говорите, — сказал он. — Складно.

— Складно, — согласился я. — Ты мне не верь. Верить нечему покуда. За два года посмотришь и решишь.

Он постоял, глядя под ноги.

— Он на «Диане» не был, — сказал он вдруг. — Митька-то. Молодой. Его и не помнит никто, кроме меня.

— Как звали полностью?

Наумшин посмотрел на меня.

— Зачем?

— В журнал запишу.

— Дык он помер, вашбродь. Чего его в журнал?

— Затем и запишу, что помер, — сказал я. — Как звали?

Он сказал.

И пошёл к пристани, не спросив дозволения, и я его не окликнул.

Грех этот висит не на мне, а на моём предшественнике. Но исправлять его репутацию всё же буду я.

И спорить с этим я не собирался.

На шлюп я вернулся к семи, и на палубе меня перехватил плотник Качанов.

— Господин подлекарь! Я вас с обеда ищу.

— Что стряслось?

— Да ничего не стряслось, — плотник был доволен собой чрезвычайно. — Числа я вам принёс. По льялу.

Он вытащил замусоленную бумажку, и я развернул её у фонаря.

Четырнадцать чисел, писанных Прошкиной рукой: по два на день.

Я стал считать, и картина вышла ясная.

Первые дни приток держался ровно, я это видел по числам. Потом стал понемногу спадать и спадал по чуть-чуть, всякий день. За последние двое суток он упал против первых почти вдвое.

— Ну? — сказал Качанов. — Что я вам говорил?

— Притирается.

— А то! — Он хлопнул себя по бедру. — Дерево набухло, пазы сошлись, и всё тут. Я вам сразу сказал, а вы со своей рейкой.

— Рейка-то и показала.

— Ну показала, — нехотя согласился плотник. — Ладно. Мерить-то дальше будем?

— Непременно. И в море будем, всякий день.

— Это ещё зачем? Сказано ж, притирается.

— Затем, Никанор Иваныч, что покуда мы мерим, мы знаем. А как перестанем мерить, так и узнаем в последнюю минуту.

Он подумал, крякнул и ушёл довольный.