Ермакова я вызвал в лазарет тем же утром, на перевязку, и заодно сказал ему то, что решил.

Железы за ночь подались, я это нащупал сразу. Стали мельче, катались свободнее, и кожа над ними была обыкновенная. Рана очищалась. Полосы на предплечье побледнели.

— Ну вот, — сказал я, разматывая. — Застава удержала.

— Стало быть, жить буду?

— Будешь. Только руку носи на перевязи ещё дня четыре, а то опять нальёт.

Я стал закладывать корпию и заговорил, не поднимая головы.

— Теперь про то, что ты вчера спрашивал.

Он замер.

— Я решил, — сказал я. — Докладывать не стану.

Юнга молчал так долго, что я поднял глаза. Он сидел и смотрел в переборку, и лицо у него было такое, какое бывает у человека, который не смеет поверить своему счастью.

— Погоди радоваться. Слушай, что именно я решил, чтобы не вышло после недоразумения.

— Слушаю.

— Первое: я не говорю, что ты прав. Ты украл деньги, продал чужое и подделал бумаги, и по закону тебе за это положено такое, что лучше не поминать. Всё это правда, и ты сам её знаешь.

— Знаю, — сказал он тихо.

— Второе: я не считаю нужным губить человека за то, что он хотел перестать быть вещью. Спину я твою видел. Ежели тебя вернуть, тебя добьют, и добьют по закону, потому что барину твоему за это ничего не будет. Вот на этом я и стою.

Он кивнул.

— И третье: запомни это крепко — я не обещаю молчать вечно.

Ермаков поднял голову.

— Как это?

— А так. Ежели твои бумаги вскроются, я врать за тебя не стану. Скажу, что знал, и отвечу за то, что знал и молчал. Но врать не буду, потому что мне на этом корабле два года жить, и стоит мне соврать один раз, я после уже никому ничего не докажу. Уяснил?

— Уяснил, — сказал он. — Это честно.

— Вот и добро.

Я завязал последний узел и сел напротив.

— Теперь про завтрашнее. Ты знаешь, что будет комиссия?

— Слыхал.

— Людей станут выкликать по списку. Слушай меня внимательно, потому что от этого зависит всё.

И я стал ему объяснять, потому что мальчишка, оставленный со страхом наедине, непременно натворит глупостей.

— Первое: не прячься. Никуда не уходи, не заболевай, не отпрашивайся. Как выкликнут, выйди и стань. Прячется тот, у кого рыльце в пуху, и это видно за версту.

— А ежели спросят, откуда я?

— Отвечай, как в бумагах. Мещанский сын из Ямбурга, мать вдова Аграфена Ермакова. Отвечай ровно, коротко и не прибавляя ничего. Самая частая ошибка у таких, как ты, это лишние подробности. Начнёшь расписывать, где жил да чем мать кормится, и непременно где-нибудь споткнёшься.

— А ежели про мать станут пытать?

— Скажи, что мать в Ямбурге, что виделись весной. И всё. Больше ничего.

Он слушал и кивал.

— Второе: руку держи на виду.

— Зачем?

— Затем, что ты у нас нынче раненый, — я показал на повязку. — Ежели кто на тебя и поглядит, то поглядит на руку, а не на лицо. Человек с повязкой понятен. Про такого думают, что ушибся, а не то, что он беглый.

Ермаков посмотрел на свою перевязь так, будто увидел её впервые.

— И третье: рубаху при них не снимай ни за что. Ежели, в худшем случае, велят раздеться, ты не спорь и не упирайся, а гляди на меня. Я скажу, что ты мой больной и что смотрен мною третьего дня. Это правда, и её проверить нельзя.

Юнга сглотнул.

— Вашбродь.

— Что?

— А отчего вы это всё для меня делаете?

Вопрос был законный, и отвечать мне надо было честно, иначе он не поверит и станет искать подвох.

— Оттого, что мне так надобно, — сказал я. — Я лекарь. Мне за двадцать лет до тебя ни один человек не сделал столько мерзости, сколько тебе сделали за пятнадцать. И ежели я после этого пойду и сдам тебя, чтобы самому спокойнее было, то я не лекарь, а половая тряпка.

Он промолчал.

— И вот ещё что. Спину твою я начну лечить нынче же.

— Дык её чего лечить-то? Зажило давно.

— Зажило скверно, — я поднялся и достал банку. — Говорил уже: вот тут, под лопаткой, у тебя рубец стянут в узел, и оттого рука не идёт. Мазать станешь всякий вечер, а разминать я тебя научу сам. И тянуться будешь, как я покажу.

Ермаков взял банку и покрутил в пальцах.

— Полгода, значит.

— Полгода. Мы к тому времени за Рио будем.

Он вдруг усмехнулся, впервые за всё наше знакомство.

— Далеко, — сказал он с непонятным удовольствием.

Лубки с Фёдорова мы сняли в тот же день, вдвоём со штаб-лекарем.

— Железы у юнги подались, — сказал я. — Мельче стали и катаются.

— Добро, — сказал Новицкий и взял ножницы.

Он распустил повязку, а я держал ногу.

Голень срослась. Ощупью выходило ровно и гладко, только в месте перелома под пальцами прощупывалось утолщение, как это всегда и бывает. Кожа под лубками была бледная, шелушилась хлопьями, и вся нога оказалась заметно тоньше здоровой.

— Шевели пальцами, — велел Новицкий.

Фёдоров пошевелил.

— Тяни носок на себя. Теперь от себя. Согни в колене.

Нога согнулась на треть и встала.

— Отчего? — спросил штаб-лекарь.

— Оттого, что шесть недель не гнулась, — сказал я. — Разойдётся.

Мы подняли его вдвоём, и Фёдоров встал на обе ноги, держась за наши плечи.

И тут же побледнел.

— Вашбродь… — он смотрел вниз, на свою ногу, и в голосе у него был настоящий ужас. — Она чужая.

— Тихо, тихо. Стой.

— Не держит она! Я на неё жму, а она…

— Держит, — сказал я твёрдо. — Кость целая, я тебе ручаюсь. Нога у тебя не сломалась заново. Она разучилась.

— Как разучилась?

— А так. Мышца, ежели ею шесть недель не двигать, усыхает и слабеет. Тут не кость виновата, а вот эта самая слабость. И она проходит, только медленнее, чем срастается кость. Месяца два тебе ходить учиться.

Фёдоров постоял, подышал и сделал шаг.

Шаг вышел кривой, на прямой ноге, но вышел.

— Ох ты, — сказал он.

Новицкий смотрел на всё это, скрестив руки.

— Годен? — спросил он у меня.

Вот это был вопрос по существу. От моего ответа зависело, останется человек на шлюпе или сойдёт на берег за три дня до выхода.

А Новицкий то и дело меня проверял. Спрашивал и спрашивал. При любом удобном случае давал мне возможность решать самому.

— Годен, ваше благородие. Тяжёлого носить и по вантам лазить ему месяца два нельзя. А сидячей работы на шлюпе довольно: парусину чинить, концы сплеснивать, при кашеваре быть. К Рио разойдётся, а к Горну будет как новый.

Евдокимов, стоявший у трапа, хмыкнул.

— Работу ему найду, — сказал боцман.

— Тогда идёт с нами, — сказал Новицкий и пошёл записывать.

Фёдоров сел на койку и вдруг стал тереть лицо ладонями.

— Ты чего?

— Дык я думал, спишут, — сказал он в ладони. — Я, вашбродь, третью неделю думал, что спишут. И Настёне уж не знал, чего писать.

— Напишем, — сказал я. — Вечером сядем и напишем.

— А чего писать-то?

— Правду. Одновременно добрую и горькую. Что ходишь, и что в плавание идёшь. И что увидитесь вы теперь нескоро.

На берег я отпросился после полудня, и отпустили меня легко, потому что Новицкий понимал, что дни последние.

Надо было сделать три дела.

Досмотреть тех, кого я лечил, и передать двоих аптекарю-немцу, потому что бросать людей на полдороге я не люблю. Забрать заказанное. И, наконец, купить хлебного вина за свои деньги.

Последнее было важно.

Хлебное вино в лазарете было казённое, и его отпускали по надобности. Только надобность моя была особая. Я мыл руки и инструмент раствором извести, а рану промывал разведённым вином и делал это всякий раз, а не когда придётся, как здесь заведено. Расход у меня выходил втрое против всякого разумного, и объяснять этот расход Новицкому по описи я не хотел.

Может, когда-нибудь смогу объяснить. Но пока что…

Проще было купить.

Взял я штоф, потом подумал и взял второй, и с этими двумя штофами под мышкой пошёл к пристани, потому что вечерняя шлюпка отходила в шесть.