— Дык… — Он поёрзал. — Три года копил, вашбродь. Господа приезжали, когда и сунут гривенник. Барин на именины давал. И…

Он оборвал себя на полуслове.

— И воровал.

— И воровал, — сказал он, не подымая глаз. — Не у своих. У проезжих, кто на постой вставал. Стыдно, а куда денешься. Ещё продал кое-чего с барского двора, чтобы хватило.

— Дальше.

— В уездном городе человек был. Отставной, из подьячих. Ему за такие дела платят.

— Что выправил?

— Что я мещанский сын, Ермаков Илья, — сказал юнга. — Только тут, вашбродь, не так просто вышло. Подьячий сказал, что на пустое место бумагу писать нельзя, всякую бумагу проверить можно. Надо, говорит, чтоб за тобой человек стоял.

— Какой человек?

— А вот он и нашёл. Вдова там жила, Ермакова Аграфена, мещанка ямбургская. У неё сын был, Илья, годами вроде меня. Ушёл он от неё третий год как, в бурлаки нанялся, да и сгинул. То ли утоп, то ли ещё где живёт, а только вестей нету и по сей день.

— И она тебя назвала сыном.

— Назвала. — Он смотрел в пол. — Я ей все деньги отдал, что скопил. Сорок два рубля. Она пошла и сказала, что сын, мол, воротился, и в бумагах его отметить. Приложила руку. Подьячий свидетелей привёл, двоих, тоже не задаром. И от общества увольнительное выправил, за то отдельно взял.

Я сидел и молчал, потому что это было куда хуже покойника.

Покойник ничего не скажет. Покойника надо искать по спискам, и никто искать не станет. А тут живая баба в Ямбурге, и двое свидетелей при ней, и всякий из троих может завтра проговориться, продать или просто испугаться.

— Она хоть на тебя глядела? — спросил я. — Похож ты на её Илью?

— Не больно, — сказал Ермаков. — Он рыжий был. Я слыхал, как она соседке говорила, что сын с дороги переменился.

Прекрасно. Просто прекрасно.

— А сын её ежели воротится?

Юнга поднял на меня глаза, и в них было такое взрослое спокойствие, что мне стало не по себе.

— Так я потому и в дальний поход просился, вашбродь. Два года. За два года оно всё либо уляжется, либо нет, а меня тут не будет.

Понятно всё.

— Ты давно ли бежал?

— О Егорьи, вашбродь. Скотину в поле выгнали, суматоха, я и ушёл.

Апрель, стало быть. Четыре месяца.

— И всё это время где?

— По-разному. В Ямбурге при постоялом дворе жил, там и бумаги справил. После в Питере, после сюда. — Он повёл плечом. — Сюда я в июле пришёл. Услыхал, что на дальний поход людей добирают, ну и пришёл.

— Погоди, — сказал я. — В июле, говоришь?

— В июле, вашбродь.

И тут у меня похолодело второй раз за вечер.

Я вспомнил тот день очень хорошо, потому что был он бестолковый и длинный. Иван Иванович отбыл по делам, а команду добирали, и людей ко мне гнали партиями. Я сидел у трапа с ведомостью и смотрел моряков. Зубы, глаза, грыжа, ноги. Годен, годен, не годен.

И привели мальчишку.

Боцман его брать не хотел. Мелкий, сказал, соплёй перешибёшь, куда его на два года. А я поглядел зубы, послушал грудь, велел присесть десять раз и посчитал, как он дышит после.

Он дышал хорошо.

— Костью мелок, а нутром здоров, — сказал я тогда Герасиму Ивановичу. — Через год вытянется. Берите.

И написал в ведомости «годен», и подписался. Подлекарь Вершинин.

Мальчишка тогда для меня был двадцать второй за день, и я его лица не запомнил. Я запомнил только, что он после моих слов постоял секунду лишнюю, будто ждал ещё чего-то, и его увели.

Только сейчас понял, что тогда впервые Ермакова и увидел.

— Это я тебя писал, — сказал я.

— Вы, вашбродь. — Он поднял голову и в первый раз за весь вечер посмотрел мне прямо в глаза. — Боцман сказал, не возьмём. А вы сказали, берите. Я потому и пришёл нынче к вам, а не в лазарет.

— Оттого, что я тебя записал?

— Оттого, что вы за меня слово сказали, а вас послушали. — Он проговорил это медленно, будто сам додумывал. — Я такого допрежь не видал никогда, чтоб за меня сказали и послушались. У нас за такое рядом кладут.

Я сидел с зондом в руке и очень отчётливо соображал, что натворил.

В июле мне казалось, что я просто не дал забраковать здорового парня из-за роста. Я даже собой был доволен, помнится. А вышло, что я своей рукой провёл на государев шлюп беглого крепостного с купленным именем и подписался под ним: «годен».

И он теперь мой. Не потому, что я добрый, а потому, что я его вписал.

Вот, стало быть, как оно работает.

И тут я себя одёрнул.

Ничего я не переменил. Взяли бы его и без меня. Боцман поворчал бы да и махнул рукой, потому что людей добирали и брали всех, кто на ногах стоит. Мальчишка был бы на этом шлюпе так или иначе.

Только вот подпись под ним стоит моя. И для него, и для закона это одно и то же.

Выходил у меня мальчишка на военном шлюпе под чужим именем, купленным у вдовы за краденые гривенники и оформленным пьяным подьячим. Формально всё чисто. В списке он есть, бумага при нём законная, за бумагой стоит живой человек, приложивший руку. А по существу довольно, чтобы в Ямбурге кто-нибудь один раскрыл рот, и вся конструкция рассыпается.

И тогда его вернут владельцу.

Что бывает с беглым дворовым, которого возвращают, я представлял себе довольно ясно. Особенно с тем, кто копил и подделал бумаги. Тут уже не сорок.

— Никому не сказывал?

— Никому, — сказал Ермаков. — Вы первый.

Он помолчал.

— Вашбродь, а вы… — Голос у него всё-таки дрогнул. — Вы доложите?

Вот он, вопрос.

И врать я ему не собирался.

— Не знаю, — сказал я.

Он закрыл глаза.

— Погоди. Я тебе объясню, чтоб ты понимал, а не гадал. — Я поставил свечу ближе. — Ты на военном корабле под чужим именем. Ежели я об этом смолчу, то я не просто добрый человек, я укрыватель, и мне за это по закону тоже кое-что полагается. Мне надо это обдумать, а не ляпнуть тебе сгоряча.

— Понимаю, — сказал он глухо.

— И вот ещё что. Помимо всего этого есть рука. Я не знаю, годен ли ты будешь через четыре дня. Может статься, что решать придётся не мне.

Он кивнул.

— Одевайся.

Он потянулся за рубахой, и вот тут я его остановил снова.

— Погоди-ка. Руку подними ещё раз. Ту, здоровую.

Он поднял. Я смотрел, как идёт лопатка.

— Теперь до уха достань. Через голову.

Он попробовал и не достал. Локоть у него остановился на полпути, и всё плечо пошло вверх целиком, вместе с лопаткой.

— Тянет?

— Ага, — сказал он с удивлением. — Слева тянет. Оно завсегда так.

— Не завсегда. Оно у тебя с той поры так.

Я объяснил ему просто, как смог.

Кожа, когда заживает большими рубцами, стягивается и делается короче, чем была. И ежели рубец лёг поперёк того места, где тело сгибается, он мешает движению. Мешает не мышца и не кость. Мешает вот эта самая стянутая кожа, которая срослась накрепко и не пускает.

— И что же теперь?

— А теперь слушай. Вот в этом самом месте, — я тронул стянутый узел под лопаткой, — я могу кое-что сделать. Не сразу и не быстро. Мазать салом с воском на ночь каждый день. Разминать пальцами, я покажу как. И тянуть руку понемногу, всякий раз чуть дальше, чем нынче. Через полгода будешь доставать до уха. Через год забудешь, что тянуло.

Ермаков смотрел на меня и молчал.

— Чего? — спросил я.

— Дык… — Он моргнул. — Меня же никто отродясь не лечил, вашбродь. Меня драли, а после я сам отлёживался. Матрёна маслом мазала, и всё.

— Теперь будут лечить.

Он вдруг отвернулся и стал очень старательно продевать голову в рубаху.

М-да, ну и ситуация… Честное слово, лучше бы и в самом деле оказался женщиной, как я думал изначально! Проблем с таким юнгой, боюсь, может быть ещё больше.

Обратно я шёл пешком через всю гавань и шлюпку взял последнюю.

Думать я начал сразу, потому что тянуть тут было нельзя.

Первое. Ежели я доложу.

Тогда мальчишку снимут с корабля в тот же час, дело пойдёт в суд, а после его вернут владельцу, потому что по закону иначе никак. И этот вспыльчивый барин, у которого для порки держится особый человек, получит назад дворового, который украл деньги и подделал бумаги.