Скородумов остановился и посмотрел на меня.

— Зачем вам это?

— Затем, что мне через месяц идти на два года в океан, и я предпочитаю идти туда с фельдшером, который умеет снимать окалину. Идёмте.

Одно я себе отметил, покуда мы поднимались, и радости мне это не прибавило.

Ежели у него это не разовое, в чём я почти не сомневался, то через день-другой начнётся другое. Дрожь, бессонница, страх, а при худшем раскладе — и такое, чего в этом веке лечить не умеет никто. И случится это уже в море.

Но об этом я решил подумать потом.

У кормового трапа стоял Филатов.

Вышел подышать, надо полагать. Вахтенный офицер в свежий ветер у кормового трапа. Хотя нет… Вахтенному офицеру у кормового трапа делать нечего вовсе.

— Вершинин, — приветливо сказал он. — А я гляжу, кто это там внизу возится.

Скородумов стоял у трапа и держался за поручень обеими руками.

Со стороны это могло сойти за качку. Всякий на палубе в тот час за что-нибудь да держался. Но я видел, как побелели у него костяшки, и знал, что поручень тут работает не от волны.

— Владимиру Гавриловичу нехорошо стало, ваше благородие.

— Экая беда, — посочувствовал Филатов. — Вас, батюшка, укачало?

— Так точно, ваше благородие, — хрипло сказал Скородумов.

— Бывает и с бывалыми. — Лейтенант покивал. — Ну, поправляйтесь.

Он ещё постоял, поглядел на нас обоих доброжелательно и пошёл к юту.

А я остался стоять с прескверным ощущением. Меня только что описали и подшили к делу.

Вот он, тот самый лейтенант из кают-компании. Тот, что при всех и очень ласково спрашивал меня, отчего это подлекарю с берега возят корзины с белым хлебом. Тот, что отступил тогда легко и весело, а вопрос свой положил в карман.

Он и сейчас ничего у меня не спросил. И не спросит. Он вообще, кажется, никогда ничего не спрашивает всерьёз с первого раза.

Скверно тут другое. Теперь у меня появилось то, чего вчера ещё не было. У Скородумова передо мной долг, а у Филатова есть кое-что и на него, и на меня. Покрывать пьяного фельдшера — это уже не медицина, а служба.

И самое паршивое, что я не знаю, увидел он что-нибудь или ничего не увидел.

Такие вещи выясняются потом. Обыкновенно тогда, когда уже поздно.

Ветер к пятому часу засвежел, и шлюп пошёл резвее.

Скородумова я усадил в лазарете при Фёдорове, велел пить и не вставать. Сам поднялся наверх и пошёл по палубе поглядеть, что делается с людьми.

Дела обстояли скверно.

У подветренного борта лежало и сидело человек десять из последних партий. Одного я поднял, отвёл к снастям и заставил держаться за них стоя. Другому дал сухарь и велел грызть. Третий смотрел на меня мутно и просил его убить, и я сказал, что убью непременно, но после вахты.

А на баке в это время начиналось другое.

Услышал я это раньше, чем увидел. Голоса шли на подъём, и по тому, как они нарастали, было понятно, чем кончится.

Когда я добежал, там уже свалились.

Дралось человек шесть, вокруг стояло вдвое больше, и никто не разнимал. Кого-то держали за ворот, кого-то приложили о комингс. Матрос из молодых лежал у самой мачты, зажимая лицо, и между пальцами у него текло.

Дроздова я узнал сразу по вихрам, хотя лица видно не было.

Того самого Семёна Дроздова, рекрута прошлогоднего набора, который две недели назад приходил ко мне ночью с гаданьем и со своим страхом потонуть.

— Разойдись! — заорал я и полез в самую середину.

Соваться в матросскую драку глупо, и я это понимал прекрасно. Только у меня было одно преимущество, которого у прочих не имелось.

— Кровь! — заорал я во всю глотку. — Кровь, дурачьё! Ему башку раскроили! Держи его, не давай вставать! Проходу мне дайте!

И это сработало.

Драка живёт на азарте, а азарт ломается, когда посреди неё кто-то вроде меня начинает громко и деловито делать дело. Двое обернулись. Потом ещё трое. Потом чей-то кулак остановился на полдороге.

Я упал на колени рядом с Дроздовым, отнял его руки от лица и поглядел.

Бровь рассечена, кровь идёт густо, но кость целая, глаз цел, зрачки одинаковые. Через минуту он сам сказал, как его зовут и какой нынче день, и я выдохнул.

— Дай тряпицу. Любую. Прижми вот тут и держи, не отпускай.

Тряпицу подал кто-то из тех, кто минуту назад дрался.

— И вот что, братцы, — сказал я, не поднимаясь с колен и не повышая голоса, потому что тут уже надо было наоборот. — Сюда сейчас придёт офицер. Драка на выходе, да ещё при капитане на юте. Пороть будут всех. И дианцев тоже.

Вот тут стало тихо по-настоящему.

А ведь я, пожалуй, соврал. Головнин, по всему, что я о нём читал, драть людей не любил и на этом шлюпе, может, и не стал бы. Но проверять они не захотели.

Я поднял голову и увидел Наумшина.

Он стоял в двух шагах от меня, полуголый, тяжело дыша, и на щеке у него набухало. Драка была его, тут и гадать не приходилось.

— А чего он лезет, — сказал кто-то из-за его спины. — Мы тут третий год, а он…

— Мы ходили, когда вас на свете не было! — рявкнул другой. — Присылают всякую шваль и в артель пихают!

— Мы не просились! — крикнул кто-то из молодых. — Нас прислали!

— Вот то-то и оно. Вас прислали. А нас Василий Михайлович звал поимённо.

И вот в этой фразе сидело всё.

Я слушал, зажимая Дроздову бровь, и картина у меня складывалась окончательно.

Капитан набирал команду сам. Это право он выпросил себе особо и в первую голову звал тех, с кем ходил на «Диане», с кем сидел под арестом у мыса Доброй Надежды и с кем перенёс японский плен. Этих людей на шлюпе десятка три, и они здесь хозяева не по чину, а по праву. А остальных прислали из экипажей и из рекрутских, по разнарядке, как присылают мешки.

Месяц стоянки это тлело тихо, а я и не замечал. Сегодня половину новичков вывернуло у всех на глазах, и вот оно вспыхнуло.

— Тихо, — сказал я. — Все тихо. Ты, — я ткнул в ближайшего, — воды принеси. Ты держи ему голову.

Наумшин смотрел, как я работаю.

Смотрел долго, и я чувствовал этот взгляд затылком. А когда я стал промывать бровь и потянулся за корпией, он заговорил.

— Ишь как вы его.

— Что?

— Лечите, говорю, — процедил Наумшин. — Прямо тут, на палубе, при всех. Не поленились.

Я поднял голову.

Он стоял и глядел на меня сверху вниз, и в лице у него не было ни насмешки, ни злобы, а было что-то куда хуже.

— А то ведь, господин подлекарь, бывает и по-другому, — сказал он тихо, так, чтобы слышал только я. — Бывает, что человек лежит и зовёт, а к нему не идут. Всю ночь не идут. Вы-то этого не помните, да?

Он подождал секунду, а потом добавил:

— А я помню.

И отошёл.

Я остался сидеть на палубе с корпией в руках.

Вот оно, значит, что.

Никакого доноса. Никакой подлости, никакого рапорта и никаких счётов. Всё оказалось и проще, и хуже, чем я думал. Теперь, кажется, я понимал, почему с Наумшиным отношения так паршиво сложились.

Прежний Вершинин не пошёл на помощь. Кто-то лежал и звал всю ночь, а подлекарь, в чьём теле я теперь нахожусь, не пришёл. Не смог. Или побоялся — крови, темноты, того, что придётся что-то делать, а он ничего не умел и валился в обморок от одного вида раны.

И кто это был, и что с ним сталось, я не знаю до сих пор.

А Наумшин знает.

Я домотал повязку Дроздову, велел ему сидеть тут и не вставать и поднялся с колен.

Драки больше не было. Люди расходились по своим делам с той поспешностью, с какой расходятся, когда понимают, чего избежали. Двое из наумшинской артели остались помочь мне довести Дроздова до трапа, и один из них, ни на кого не глядя, взял у меня из рук жестянку с водой и понёс её сам.

Помирились они, конечно, ни на грош. Зато сегодня никого не выпороли.

За мной пришли через полчаса.

— Вершинин. К капитану.

На ют я поднимался и думал, что вот сейчас и спросят про драку.