К каждой второй фамилии Прошка присобачивал историю, и половина этих историй была чистая сплетня. Кто пьёт, кто женат вторым браком, у кого брат в бегах. Я отделял сведения от вранья привычным движением, как отделяю жалобы больного от того, что он сам себе придумал.

Многие фамилии я помнил из книг, но лично в лица их ещё предстояло научиться различать. Хотя два года плавания очень тому поспособствуют.

На третьем листе я нашёл то, что искал. Дроздов Семён, матрос второй статьи, из рекрутов тысяча восемьсот шестнадцатого года, девятнадцати лет. Тот самый, кто сказывал мне про гадания у бабки.

А заодно я понял кое-что неприятное. По этой ведомости мне кашлявшего не вычислить никогда. Сто тридцать строк, и все здоровы. Ни у кого ничего не записано, потому что никто ничего лекарю не говорит, и Евдокимов вчера объяснил мне, отчего.

Насколько я понял, такая ситуация типична для флота. Люди прятали болезни, боясь списания, и от этого настоящая картина здоровья команды всегда искажена.

Будем с этим разбираться по ходу.

К полудню ведомость была готова. Иван Иванович просмотрел её, не нашёл, к чему придраться, и от этого раздражился заметнее прежнего.

— Ступайте на берег, — сказал он, доставая другой лист. — Аптечный припас надобно добрать перед выходом. Корпия, камфора, кора хинная, посуда стеклянная, что в списке. Деньги у баталера возьмёте, счета принесёте все до единого. И не вздумайте где застрять.

Список был длинный и составлен человеком, знающим своё дело.

Я взял его, поклонился и пошёл собираться. У меня накопились дела на суше, и аптека в этом списке была далеко не главным делом.

Слобода за гаванью лежала в стороне от порта, у ручья, и домов там стояло десятка три. Дорогу мне указали с первого раза, и указали так охотно, что я понял, к бабке Устинье ходит вся слобода и половина гарнизона.

Изба стояла последней, на отшибе. Ни черепов, ни трав по стенам, ни прочей ярмарочной страсти. Обыкновенный двор, поленница, коза на привязи. Я постучал и вошёл.

Устинья оказалась женщиной лет шестидесяти, сухой, чистой, в тёмном платке. Она сидела у стола и перебирала сушёный сбор, и на меня подняла глаза не сразу.

Я быстро её осмотрел. Держится прямо, руки не дрожат, глаза ясные. Здоровее половины офицеров с нашего шлюпа.

— Проходи, батюшка. Садись.

Я сел на лавку и молчал, давая ей заговорить первой. Она поглядела на мои сапоги, на руки, на сюртук и на то, как я сел, и лицо у неё сделалось внимательным.

— С корабля, — сказала она. — Не матрос. Из лекарских, руки чистые и ногти стрижены. Молодой, а сидишь как старик, спину бережёшь. Не бедный, да и не богатый, сукно доброе, а обшлага потёрты.

Я внимательно слушал. Она читала меня ровно тем же способом, каким я читаю больного, входящего в кабинет. Одежда и руки, походка, посадка на лавке. Каждый вывод её был верным, и каждый вывод она добыла наблюдением. Тридцать лет я учился этому ремеслу, чтобы ставить диагноз. Она выучилась тому же, чтобы продавать людям их судьбу по пятаку.

— Ты сам ко мне хаживал, — сказала она вдруг и прищурилась. — Вершинин, подлекарь. Так ведь?

— Так.

— Ну садись, коли пришёл, — она отставила сбор. — Что на сей раз?

Я решил, что скажу всё прямо. Так у меня было больше шансов услышать её собственные слова, а не то, что она сочтёт нужным мне подложить.

— Хочу знать, о чём мы с тобой в прошлые разы говорили. Голова у меня после падения повреждена, Устинья. Многое из памяти вышло.

Она посмотрела мне в глаза.

— Дважды ты был. Первый раз пришёл за средством от трясения рук. Тебе тогда не помогло.

— А второй раз?

— А второй раз ты приходил в конце июня, — Устинья сложила руки на столе. — И просил у меня зелья для храбрости.

— Для храбрости?

— Для неё, — она усмехнулась одними губами. — Плакался, что при крови сомлеваешь. Что ножа не сносишь, и лекари над тобой смеются.

Вот оно.

Я сидел на лавке в чужой избе и наконец увидел своего предшественника целиком. Не бежать он собирался, а стоять. Он знал за собой эту слабость, стыдился её до слёз и искал средство, чтобы её пересилить.

— И что ты ему дала?

Слово «ему» выскочило само, и я тут же поправился.

— Что ты мне дала?

Устинья встала, порылась в углу и поставила передо мной тёмную склянку.

— Настой. Вино крепкое, а в нём корень да травы. Дурман-трава там, батюшка, и белена малость, и зверобой для духу, — она поглядела на меня спокойно. — По три капли на чарку велено было. Три, не боле. Так и сказала.

Я вынул пробку и понюхал.

Потянуло спиртом, горечью и сладковатой дрянью, которую я узнал сразу. Дурман и белена. В моё время этими алкалоидами лечили спазмы и от них же травились дети, наевшись семян в огороде. Во рту сохнет, зрачки расходятся во всю радужку, сердце частит. Дальше дурнота, спутанная речь и обморок, а при хорошей дозе бред и остановка сердца.

Три капли на чарку. А тот, кто до смерти боялся опозориться, стоял наутро перед операционным столом и держал в руке вот эту самую склянку. Я знал, что было дальше, лучше всех на свете.

— Он выпил больше, — снова сказал я вслух.

— Кто?

Да тьфу ты! Я аж мысленно выругался.

— Я выпил больше, я. Сколько взял, помнишь? — спросил я и закрыл склянку.

— Так всю и взял, батюшка. Такую же вот, — Устинья глядела на меня, не мигая. — С неделю как. А после сказывали, ты прихворал чем-то. Упал что ли?

Всё сошлось.

Предшественник хлебнул своего снадобья, чтобы крови больше не пугаться. Видать, решил, что это страх у него уберёт раз и всегда. Сердце у него заколотилось, во рту пересохло, в глазах поплыло. Вот и упал случайно с трапа.

Позор вышел вдвое против прежнего, и рапорт лёг капитану, и репутация досталась мне вместе с телом.

Ударился головой и умер, и я открыл глаза в его теле на койке при лазарете.

Странная получилась история. Человек искал храбрости и добился своего, только сам её уже не увидел. Никакой судьбы и никакого промысла тут не было, обыкновенное отравление беленой и неудачное падение. Но храбрость в это тело всё-таки въехала, и въехала вместе со мной.

— Не жалеешь, что дала? — спросил я.

— А чего жалеть, — Устинья пожала плечами. — Я меру сказала. Меры не держат, батюшка, вот и вся беда. И вино я никому не наливаю, они его сами покупают.

Тут я и перешёл ко второму делу.

— Матрос от нас у тебя вчера был. Молодой, с последнего набора.

Лицо у неё осталось прежним.

— Ходят ко мне многие.

— Ты ему воск лила и сказала, что шлюп домой не воротится, — тихо и вежливо сказал я. — Слушай меня, Устинья. Шлюп государев, идёт по высочайшему повелению, и на нём сто тридцать душ. Ты им перед выходом сулишь гибель.

— Я, батюшка, что вижу, то и говорю.

— А теперь погляди, что из этого выйдет, — я подался к ней. — Парень пойдёт на бак и расскажет одному. Тот другому. Через неделю половина команды знает, что судно обречено. Матрос, который верит, что потонет, работает хуже, спит хуже и на рее держится хуже. Капитан узнает, откуда идёт, а капитан наш человек крутой. Дальше пойдут не ко мне, а к тебе. И придут не с пятаком.

Она молчала.

— Про попа я и не говорю. Гадание есть грех, и духовному начальству тут довольно одного доноса, а доносить у нас умеют все. Ты старуха умная, Устинья, я это вижу. Так вот тебе моя просьба. С «Камчатки» больше никому ничего не лей. Придут, гони. Скажи, что перед государевым делом не гадаешь, страшно. Тебе это дешевле обойдётся, чем всё прочее.

Устинья долго смотрела на меня через стол. Потом кивнула.

— Не стану, — сказала она просто. — Мне свара с флотом ни к чему.

Я поднялся и положил на стол монету за склянку. Она монету не тронула.

— Слышишь, лекарь…

Я остановился у двери.

Она рассматривала моё лицо, долго, как рассматривают человека, которого силятся припомнить.