Ко мне он опять обратился по имени-отчеству, и я опять отметил это себе особо. По всем неписаным правилам флота главный боцман, унтер-офицер из старых служак, хозяин палубы и всей матросской артели, мог звать подлекаря из мещан хоть «господином подлекарем», хоть просто по фамилии. Такому человеку кланяться подлекарю было незачем.

— Садитесь. Рубаху долой и к свету.

Он разделся до пояса, и я увидел спину и плечи человека, который сорок лет тянул снасти. Мышцы у него лежали неровно: правое плечо стояло выше левого и чуть вперёд.

— Прежде чем погляжу, ответьте мне на один вопрос, — сказал я, обходя его кругом. — Иван Иванович — лекарь опытный. Отчего вы к нему не пошли?

Евдокимов помолчал, глядя в переборку.

— Оттого и не пошёл, что опытный. — Он повёл шеей. — Иван Иваныч не лечит, Андрей Ильич. Иван Иваныч свидетельствует. Что углядит, то и в тетрадь свою запишет, а тетрадь его к капитану пойдёт. И выйдет, что главный боцман перед двухлетним походом рукой не владеет.

— И спишут на берег.

— И спишут, — спокойно согласился он. — Дом у меня тут, в Кронштадте, а служба моя — вон, на палубе. Я эту палубу с закладки знаю. — Герасим поглядел на меня. — А вы Фёдорову ногу оставили, когда её всем миром резать собрались. Мужики про то говорят. Вот я и пришёл к тому, кто людей в строю держит.

Ответ был честный, и в нём для меня лежала целая карта корабля. Лекарь тут работал инстанцией, врачом его никто и не считал. Люди прятали от него хвори, опасаясь, что тот доложит всё капитану и тот спишет на берег. И это значило, что настоящую картину здоровья команды по лазаретным тетрадям не понять.

Я взялся за дело.

Сперва я хорошенько расспросил Евдокимова. Оказалось, что плечо ноет к погоде давно, лет пять. Мертветь по ночам рука стала месяца три назад: до локтя и в два пальца — мизинец и безымянный. Тянет тали, и хват срывается. Спит на правом боку, руку кладёт под голову.

Потом я перешёл к осмотру. Вперёд руку он поднял свободно. В сторону выше плеча повёл уже с натугой, и на середине пути лицо у него дёрнулось. Я велел ему медленно поворачивать голову вправо и клонить её к плечу, а сам держал пальцы на его запястье и слушал удар.

При наклоне головы к больному плечу удар под моими пальцами ослаб, и рука у него поплыла.

— Что вы делаете-то? — с подозрением спросил Евдокимов.

— Слушаю, откуда идёт. — Я отпустил его запястье. — Держите оба моих пальца и жмите. Крепче. Теперь левой.

Правая жала заметно слабее, причём слабее именно теми двумя пальцами, что немеют.

Картина у меня сложилась. Плечо заношено сорока годами талей и непогоды, и это половина беды. Вторая половина сидела выше — у шеи и под ключицей, где пучок нервов и сосудов проходит в тесноте между мышцей, ключицей и первым ребром. Годы работы с поднятыми руками эту теснину затянули, и по ночам, когда он клал руку под голову, проход перекрывался окончательно. Оттого и мертвела рука до локтя, оттого и слабели два пальца.

В моё время такому человеку сделали бы снимок и отправили к неврологу. Здесь у меня были руки, глаза и голова, и, надо сказать, для этой болезни их вполне хватало.

— Рука ваша не в плече отнимается, а выше, у шеи, — сказал я. — Там жила проходит, что руку питает. Вы её сами себе по ночам и пережимаете.

— Как это сам?

— Спите на больном боку и руку под голову кладёте на всю ночь. — Я показал на нём, как это выглядит. — Восемь часов кряду пережато, вот к утру и мертво.

Он поглядел на свою руку так, как глядят на чужую.

— Слушайте, что делать станете. Первое. На правом боку спать бросьте, спите на левом или на спине. Руку за голову не закидывайте. Под правую лопатку кладите валик из ветоши в два пальца толщиной, чтобы плечо не заваливалось вперёд.

— Валик, — с сомнением повторил Евдокимов.

— Валик, — подтвердил я. — Второе. Перед сном мешочек с солью, прогретой на камбузе, кладите на плечо и на шею, покуда не остынет. Соль держит тепло долго. Третье. Растирайте на ночь камфорным спиртом, до жара под ладонью, у меня в шкафу есть, дам склянку. Четвёртое и самое главное.

Я велел ему встать и наклониться вперёд, опершись здоровой рукой о сундук, а больную свесить свободно.

— Качайте. Вперёд-назад, потом кругами. Считайте до тридцати в каждую сторону. Мышцу не напрягайте вовсе, пусть висит и качается сама. Делать так утром и вечером каждого дня.

Евдокимов качнул рукой раза три, выпрямился и посмотрел на меня с откровенным недоверием.

— Больную-то руку беречь надобно, Андрей Ильич. Всякий знает.

— Всякий знает неверно. — Я говорил спокойно, потому что спорить тут было бесполезно, а показать можно. — Беречь станете, она через полгода вовсе подниматься перестанет. Плечо от покоя костенеет. Ему движение нужно, только не через силу и не с грузом. Качните ещё, до тридцати, и скажите мне, как оно.

Он качал, считая губами, и на двадцатом счёте лицо у него переменилось.

— Отпустило, — сказал он с удивлением. — В самой середине отпустило.

— Вот вам и ответ. И последнее. Лямку и тяжесть носите на левом плече, а на талях меняйте руки, не тяните всё правой. Тянуть будете по-старому, я вам хоть весь шкаф изведу, толку не станет.

Евдокимов молча оделся. Потом достал из-за пазухи кисет и положил на сундук.

— Сколько с меня?

— С вас ничего. — Я подвинул кисет обратно. — Мне за это жалованье платят, боцман. А вот вам моя цена. Через две недели придёте и покажете руку, обманывать меня не станете. Ежели легче не станет, будем думать иначе.

Он поглядел на меня, забрал кисет и надел шапку.

— Приду, — сказал он и вышел.

За переборкой Фёдоров уже не спал и молчал слишком старательно.

Наутро мне объявили мою настоящую цену.

— Ведомость перепишете, Вершинин, — сказал Иван Иванович и брякнул на стол кипу листов. — Набело, по чинам и по статьям. Почерк у вас, сказывают, есть.

Работа эта была писарская, и поручалась она мне нарочно. Допуск к лазаретной работе капитан дал, и лекарь этот допуск исполнял буквально, ставя меня к тому, что при лазарете полагалось делать.

Спорить я не стал и сел писать. А через полчаса благодарил его мысленно от всей души.

Потому что благодаря этим записям я мог узнать весь корабль. К тому же помогал мне в этом Прошка.

— Это штурман наш, штабс-капитан Григорий Никифоров, вашбродь, — тыкал он пальцем в лист. — Не путайте его с мичманами, ради Христа. Мичманы у нас господа молодые, вон мичман Литке, вон мичман Врангель, они при офицерах ходят, курс кладут. А штабс-капитан Никифоров — штурман опытный, из Корпуса, за всю навигацию в ответе. А помощником у него подпоручик Пётр Ильин значится.

Я писал и слушал, и одновременно окончательно разбирался в корабельной иерархии.

Наверху надо мной стоял капитан 2-го ранга Головнин, и к нему обращение «ваше высокоблагородие». Под ним господа офицеры, лейтенанты и мичманы, и к ним «ваше благородие». Особняком стояли штурман и шкипер, у них своя, особая служба, отличная от флотских офицеров. Ниже унтер-офицерский состав, и на самом его верху главный боцман, а под ним боцманматы и квартирмейстеры. Ещё ниже марсовые, лучшие из матросов, те, что работают на реях в любую погоду. Матросы первой и второй статьи, и разница между ними в выслуге и в умении. В самом низу служители, юнги и мальчики.

А я стоял сбоку от всей этой лестницы.

Подлекарь на военном шлюпе состоит при медицинской части, чин имеет нижний и классный, из мещан, и в строевой иерархии не значится вовсе. Матросы тянут мне «вашбродь» по привычке к белому воротнику, хотя права на такое обращение у меня нет никакого. Офицеры зовут по фамилии, и правильно делают. Место моё оказалось неудобным до крайности, потому что я не свой ни наверху, ни внизу.

— А это кто? — я ткнул в строку, где значился марсовый первой статьи.

— Елизар Наумшин, — Прошка сморщился. — Тот самый, что про вас брешет. Марсовый, лихой, спору нет, на грот-марсе первый. Только язык у него поперёд ума.