Меня не покидает предчувствие чего-то ужасного. Интуиция кричит, и если ради этого придется перелезть через забор — что ж, я перелезу. Грейсон однажды сделал ради меня то же самое, так что пришла пора вернуть должок.

Машина с визгом тормозит перед массивными железными воротами. Заперев ее, я обреченно бормочу под нос:

— Ну, была не была.

Просунув левую ногу между железными прутьями, упираюсь носком в перекладину: теперь ступня находится гораздо выше бедра. Обхватив руками кованые элементы высоко над головой, я стискиваю зубы и подтягиваюсь.

И в ту же секунду мысленно проклинаю себя за то, что когда-то забросила пилатес. Переваливаясь через верхний край ворот, я уже тяжело, со свистом дышу. Когда сажусь верхом на верхнюю балку, ноги начинают дрожать не на шутку, и я резко поднимаю голову к небу.

— Не смотри вниз. Только не смотри вниз. Не. Смотри. Вниз, — твержу я как заклинание.

Но, словно заправская мазохистка, все равно опускаю глаза.

С губ срывается писк, и я зажмуриваюсь из последних сил.

— Сказала же: не смотри! — ругаю я саму себя.

Стиснув зубы, я полагаюсь на интуицию — мозг, очевидно, считает, что спускаться лучше с закрытыми глазами. Я намертво вцепляюсь в верхнюю перекладину, но стоит перекинуть ногу на другую сторону в поисках опоры, как ладони мгновенно покрываются испариной. Ступня беспомощно болтается в холодном ночном воздухе, не находя под собой ничего, кроме пустоты.

Внезапный собачий лай заставляет меня распахнуть глаза.

Мир словно замирает. Ветер стихает, деревья перестают шелестеть, и даже сверчки умолкают.

Впрочем, тишина длится недолго.

Тишину разрывает яростный, заливистый лай, от которого сердце уходит в пятки.

— Бэмби, я иду! — кричу я, хотя толку от этого мало: сквозь толстые стены она ни за что не услышит.

Пересилив себя, я бросаю взгляд вниз и осторожно перебираю руками по железным прутьям, пока наконец не нащупываю носками заветную перекладину, и от этого ощущения меня затапливает волна облегчения. Спрыгнув с оставшейся высоты, я чувствую, как острая боль прошивает голени, но быстро восстанавливаю равновесие и бросаюсь вперед под непрекращающийся, истеричный лай Бэмби.

Если мерзавец бросил ее одну на несколько дней, я ему так врежу, что...

Деревья расступаются, и в блеклом свете уличного фонаря я замечаю силуэт — человека сильно шатает из стороны в сторону. Я замираю как вкопанная ровно в тот миг, когда незнакомец окончательно теряет равновесие: грузная, массивная фигура рушится на каменную дорожку с таким грохотом, будто с горы скатился огромный валун.

Бэмби беснуется за стеклянной боковой панелью входной двери; ее полные ужаса глаза смотрят на меня с такой тоской, что все внутри сжимается, а сама она без умолку лает на лежащего.

— Слы-ы-шь, дверь, вообще-то это мо-о-й дом, — заплетающимся языком выговаривает силуэт.

Требуется пара секунд, чтобы голос дошел до сознания. Чтобы картинка наконец сложилась.

Это Грейсон, беспомощно барахтающийся на земле.

В стельку пьяный.

— Да что тут, черт возьми, происходит? — вырывается у меня.

Услышав резкий голос, он тяжело приподнимает голову. Мутные голубые глаза, уставившиеся на меня, кажутся воспаленными, мешки под ними глубокие и опухшие, а нос горит ярко-красным цветом, прямо как у олененка Рудольфа.

Я знаю, что на улице мороз. Сама чувствую, как ледяной ветер пробирает до костей сквозь несколько слоев одежды, но краснота вокруг его глаз совсем не от алкоголя.

Грейсон плакал.

От горького открытия остатки злости, еще секунду назад бурлившей в венах, мгновенно испаряются.

Я приближаюсь к нему медленно и осторожно, будто к перепуганному зверьку, застрявшему посреди оживленного шоссе, пока он пытается сфокусировать на мне отяжелевший взгляд.

Сердце разрывается от боли. Ведь у него все так хорошо шло. Вот-вот должен был отпраздновать два месяца завязки.

Опустившись на колени, я ловлю его грустную, кривую, затуманенную слезами улыбку.

— Я знаю тебя. Ты... мо-о-оя.

Я лишь качаю головой, поражаясь его упрямству.

— За что? — тихо спрашиваю я. — За что ты так с собой, Грейсон?

Учитывая его состояние, на внятный ответ не рассчитываю, а потому вздрагиваю, когда Грейсон заплетающимся языком бормочет:

— Дата. Очень, ну о-о-очень важная дата.

Я хмурюсь так сильно, что, клянусь, вижу собственные брови.

— Какая дата?

Он икает.

— Я забыл... — снова икает, — о дне рождения брата.

Сердце на миг перестает биться.

Грейсон поднимает указательный палец перед моим лицом.

— Покойного брата, между прочим, — раздается очередная икота. — Я никогда не хотел, — он тычет мне пальцем в нос, — видеть такое выражение на твоем лице. Хотел единолично владеть прекрасным взглядом, без примеси жалости.

Грейсон и не подозревает, что я узнала о его брате еще пару недель назад на хоккейном матче.

— Грейсон, я тебя не жалею, — шепчу я, перебирая пальцами растрепанные волосы. — У меня сердце разрывается, но с жалостью тут и не пахнет.

Услышав это, он хмурится.

— А почему разрывается?

Понимая, что Грейсон слишком пьян и наутро ничего не вспомнит, я шепчу:

— Потому что мне больно видеть, как ты страдаешь.

Он горько усмехается, и от следующих слов сердце трещит по швам.

— Но я всегда страдаю.

Бэмби жалобно скулит, возвращая меня к реальности. Задвинув эмоции поглубже, я принимаю на себя роль человека, который Грейсону необходим, — и вовсе не влюбленной ассистентки, готовой рассыпаться на куски от щемящей боли в его глазах.

— Тебя кто-нибудь видел? — тихо спрашиваю я.

Грейсон поджимает губы, прищурившись.

— С хоккейными зайками я не пил, если ты об этом, — он тяжело вздыхает. — Мне никто не нравится, кроме тебя, Огонек.

Я отчетливо осознаю, как непросто будет совладать с ним в таком состоянии, и параллельно изо всех сил стараюсь унять порхающих в животе бабочек. Он произнес это с такой обреченностью, будто смирился: до конца своих дней никого больше не сможет полюбить.

Позже я смогу прошерстить интернет и разузнать, попался ли Грейсон кому-то на глаза с алкоголем или зализывал раны в полном одиночестве, искренне надеясь на второе, ведь на кону стоит место в команде. Я завожу руки ему под мышки и сдавленно кряхчу, пытаясь поднять махину на ноги.

— Ну же, здоровяк, подъем. Бэмби дома места себе не находит, нужно показать, что ты в порядке.

Он пьяно ухмыляется.

— Считаешь меня большим?

— Сейчас важнее совсем другое, Грейсон.

Он громко фыркает губами.

— А мне ка-а-ажется, что очень даже важно.

— Хочешь сказать, размер твоего члена важнее Бэмби?

Кое-как нащупав ногами опору, Грейсон поднимается и наваливается на меня всем весом.

— Ну, если посмотреть под таким углом, тогда нет.

Пока мы медленно ковыляем к двери — Грейсон глуповато улыбается, глядя на меня сверху вниз, а я надсадно кряхчу под его тяжестью, — удается тяжело выдохнуть.

— Ты что, оставил Бэмби одну на целых два дня?

Он резко выпрямляется, заставляя меня внезапно остановиться.

— Нет! Я видел ее всего несколько часов назад. Никогда бы так не поступил, слышишь, никогда.

Вопреки заплетающемуся языку и неспособности устоять на месте, в голосе Грейсона звучит такой искренний ужас, что тревога бесследно улетучивается.

— Ладно, я тебе верю.

Его плечи безвольно опускаются.

— Она издергалась, но все равно лизала мне лицо, пыталась помешать пить, — он хмурится в ее сторону, но выходит из рук вон плохо. — Слишком уж умная.

Доставая из кармана ключ, я коротко усмехаюсь.

— Умница, Бэмби.

— Пф-ф. Если бы угробила кого-то из родных, тебе бы тоже не хотелось, чтобы кто-то вставал между вами с выпивкой.

От путаной тирады я цепенею, так и не донеся руку с ключом до замочной скважины.