— Бел...

— Там просто твои любимые штучки, — я пожимаю плечами, чувствуя, как щеки горят от тепла, наполнившего ее взгляд. Сцепив руки за спиной, бормочу: — И электронная читалка.

Я набила сумку всем тем, что она обожает. Тканевыми масками, патчами, конфетами, шоколадом, а заодно положила самую любимую свечу — ту, что Лайла зажигает чаще других. Все, чем она обычно себя баловала, теперь лежит там.

Вместе с электронной читалкой. Наблюдать за тем, как Лайла мучительно выбирает, какие бумажные книги взять с собой, видеть грусть в ее глазах — все это разрывало сердце; и я знала, что она ни за что не попросит у родителей денег.

Очередная слезинка скатывается по щеке Лайлы.

— Я... я даже не знаю, что сказать.

Миссис Карсон шагает вперед и обнимает меня за плечи, без сомнения, используя как замену той, кого на самом деле хочется обнять и никогда не отпускать.

— Надо сказать «спасибо», — ласково бормочет она.

— Но простого «спасибо» тут мало.

Я подмигиваю.

— Можешь отплатить ежедневными звонками.

— Обязательно, — Лайла поднимает голову; она тонет в объемном сиреневом свитере. — Я буду по вам скучать.

Из груди миссис Карсон вырывается сдавленный писк, и, пока она окончательно не разрыдалась, я беру инициативу в свои руки.

— Глазом моргнуть не успеешь, как уже вернешься.

Миссис Карсон до боли прикусывает дрожащую губу и кивает, не в силах произнести ни слова без того, чтобы не расплакаться. Кажется, ей стоит неимоверных усилий сдерживать ураган эмоций.

Поскольку говорить Шарлотта не может, вступаю я.

— Так, ты пересмотрела кучу криминальных документалок с моей мамой. Помнишь, чего делать нельзя?

Она закатывает глаза.

— Вот уж в чьих наставлениях я точно не нуждаюсь, так это в твоих. И без того тревожность зашкаливает.

Мистер Карсон обнимает ее за плечи.

— Просто будь осторожна. Ты моя маленькая девочка, и хочу, чтобы вернулась домой целой и невредимой.

— Обещаю, пап.

Внезапно из динамиков раздается объявление: из-за задержек на досмотре пассажиров просят пройти к выходу на посадку раньше запланированного времени.

Шарлотта напрягается, и я понимаю: вот оно. Тот самый момент, когда Лайле пора уходить.

Она получает ту помощь, которую заслуживает, напоминаю я себе.

Лайла переводит взгляд с меня на маму.

— Ну что, последнее групповое объятие?

Я не выдерживаю, и, судя по всхлипу Шарлотты, она тоже. Мы бросаемся к Лайле, заливаясь слезами и сжимая ее чуть сильнее, чем следовало бы.

Спустя пару мгновений Лайла, кажется, понимает, что отстраниться придется ей, потому что ни одна из нас на это не способна.

— Мне пора, — шепчет она.

— Ты точно ничего не забыла? — спрашивает Шарлотта.

Лайла кивает.

— Ты отлично меня подготовила, мам, — она окидывает нас взглядом и нервно смеется. — Понятия не имею, как правильно уходить, так что просто помашу, отвернусь и не стану оглядываться.

— Вот и правильно — хором отзываемся мы.

Взмахнув рукой в жалком, грустном прощании, Лайла произносит сорвавшимся голосом:

— Пока. Увидимся в следующем году, — с этими словами лучшая подруга разворачивается и шагает к зоне досмотра.

Но я не двигаюсь с места. Как и ее родители. Мы затаили дыхание, потому что отлично знаем Лайлу. И как раз в тот момент, когда я начинаю верить, что она действительно не оглянется, Лайла поворачивает залитое слезами лицо.

Рука взлетает вверх, я машу ей, как сумасшедшая, пока не замечаю срывающийся с губ смех, а затем сотрудники службы безопасности просят ее пройти дальше, и лучшая подруга скрывается из виду.

Сокрушительная тяжесть потери обрушивается на меня так резко, что становится тяжело дышать.

— Это будет нелегко, — констатирую я, потирая ноющую грудь.

— Она вернется в два счета, — шепчет Шарлотта; по щекам безостановочно катятся слезы.

Стоило оказаться в уединении собственной машины, как я разрыдалась.

Слезы не высыхали все сорок две минуты пути до дома Грейсона. Надо было взять отгул на целый день, поехать к себе и вдоволь пострадать от того, что лучшая подруга, единственный человек, который по-настоящему видит, когда мне больно, уехала на целый год.

Она находилась рядом каждый божий день с тех пор, как маме поставили диагноз. Мы и до этого были не разлей вода, но Лайла с самого начала оказалась права: как только начинаются проблемы со здоровьем, сразу видишь, кто твои настоящие друзья, а кто — нет.

Лайла усвоила этот урок на собственном горьком опыте.

Но она всегда была рядом, и теперь моя очередь поддерживать на тяжелом пути.

Я безмерно благодарна судьбе за то, что не обнаружила машину Грейсона на подъездной дорожке. Последние три дня мы старались сделать все, чтобы Бэмби не оставалась одна в период адаптации, но, полагаю, Грейсон начал долгий процесс приучения собаки к мысли, что в одиночестве тоже можно чувствовать себя в безопасности.

И все же, выходя из машины, утирая слезы и слыша ее жалобный вой из дома, я понимаю: процесс идет так себе.

Открыв дверь, я обнаруживаю собаку тяжело дышащей: лапы мокрые от пота, тело бьет крупная дрожь.

— Ох, милая, — бормочу я, опускаясь на колени, чтобы ее утешить.

Грейсон предупреждал, как это будет выглядеть. Он даже накидал статей о том, как помочь тревожным собакам привыкнуть оставаться дома в одиночестве. Это будет долгий и болезненный процесс привыкания, но все ради ее же блага.

Бэмби нужно обрести уверенность и самостоятельность.

Или, возможно, сестренку или братика для компании, но эту идею я пока не озвучивала.

Мы идем в гостиную, к мискам с едой и водой, и я сижу рядом, пока Бэмби жадно лакает. Могу поспорить, она слишком нервничала, чтобы попить, пока нас обоих не было. В то время как собака занята делом, я достаю телефон из кармана и замечаю сообщение от Грейсона, пришедшее, пока ехала из аэропорта.

Грейсон: Меня вызвал тренер. Пришлось оставить Бэмби, но я принял все меры предосторожности

Грейсон: Просто хотел предупредить. Она будет нервничать, когда ты вернешься, но вскоре должна успокоиться

Грейсон: И можешь выключить камеру в гостиной, если некомфортно

Грейсон: Не хочу, чтобы ты решила, будто я шпионю

— Все предусмотрел, — шепчу я, заметив на тумбе под телевизором камеру, объектив которой охватывает кухню и гостиную.

Рука кажется налитой свинцом, когда я поднимаю ее, чтобы погладить подошедшую и плюхнувшуюся рядом Бэмби.

Оказывается, у нас куда больше общего, чем я думала. Тело сковала невероятная тяжесть, и внезапно мне расхотелось вообще что-либо делать.

Не хочу сдвигаться с места на полу.

Не хочу вставать и выключать камеру.

Не хочу работать.

Я хочу залезть в кровать и рыдать.

Но не могу себе этого позволить.

Бэмби кладет морду мне на колени; язык свешивается набок, дыхание тяжелое. Вместо того чтобы жалеть себя, я переключаю внимание на нее. Бэмби нужно выплеснуть тревожную энергию, выгнать из организма.

С тяжелым стоном я поднимаюсь на ноги, заставляя себя делать шаг за шагом. Иду к стеклянным дверям на террасу, но вдруг резко останавливаюсь.

На кухонном столе лежат стопки альбомов для рисования. А рядом — карандаши, краски и холст.

Я забываю, как дышать. В груди внезапно становится тесно, глаза начинает щипать от новых слез, пробивающихся наружу.

Я с удивлением замечаю, как дрожат руки, пока делаю шаг к кухне; грудная клетка судорожно вздымается, когда легкие наконец-то требуют кислорода.

К материалам прислонена записка, написанная размашистым почерком Грейсона.

Подумал, тебе это понадобится

Слезы, которые я так старательно сдерживала, прорывают плотину, скатываясь по щекам от искреннего жеста и заботы. Я переворачиваю листок, и слезы превращаются в настоящий водопад, когда замечаю еще одну нацарапанную фразу.