— Как ты вообще относишься к тому, что Лайла надолго уезжает?

Бэмби метеором проносится внутрь дома, азартно повиливая хвостом, и коридоры тут же оглашаются ее деловитым сопением — новоиспеченная исследовательница изучает обстановку. Слава богу, у меня деревянные полы: если нужно будет привлечь внимание, смогу просто топнуть ногой, и она, хочется верить, почувствует вибрацию.

Тяжелый вздох Беллы шлейфом тянется к выходу на задний двор, пока я бреду вслед за Бэмби к террасе. Стоит малышке выскочить в сад, как ее тут же охватывает безумный азарт.

— Осуждать не будешь? — тихонько спрашивает Белла.

— Я никогда не стану тебя осуждать.

— Легко сказать, — бормочет она. — Я... я до ужаса боюсь ее отъезда. Лайла ведь моя лучшая подруга, да и больше того — главная опора. Мне и так приходится несладко из-за мамы, и просто не представляю, как останусь без ее плеча, на которое всегда можно опереться. Но стоит об этом подумать, как следом неизменно накатывает чувство вины, ведь Лайла заслуживает шанса на выздоровление.

— Ты имеешь полное право на сложные, противоречивые чувства, Белла. Страх вовсе не делает чудовищем. Тебе приходится проходить через то, что и представить-то трудно.

Она встает рядом на террасе, приковав взгляд к Бэмби, которая самозабвенно катается по траве.

— Тогда почему от собственных чувств так паршиво на душе?

— Потому что ты хорошая подруга.

Она со стоном запрокидывает голову, и я не могу сдержать легкий смешок.

— А что вообще в Берлине?

— Медицинский центр, где проводят экспериментальные клинические испытания для пациентов с волчанкой.

От удивления у меня взлетают брови.

— Черт, жестко. Она едет одна?

— Да, и из-за этого кажусь себе еще большей эгоисткой из-за желания ее удержать. Я поглощена собственными страхами, но даже представить не могу, в каком Лайла ужасе от мысли, что придется со всем справляться в одиночку.

— Одно не исключает другого. Можно до смерти бояться грядущих перемен и одновременно надеяться на лучшее. В каком-то смысле вы обе один на один сражаетесь с тяжелыми испытаниями.

Белла косится на меня.

— И когда только ты успел стать таким мудрым?

Развернувшись, я изображаю глубокую обиду.

— То есть раньше ты меня мудрым не считала?

— Виной всему, видимо, первое впечатление.

Я морщусь.

— Даже не напоминай. Радует уже то, что они не пытались вернуться.

— Тут я полностью согласна, — бормочет она. — Волосы и глаза мне очень дороги на их законных местах.

Мне тоже.

— Она счастлива, — вдруг едва слышно выдыхает Белла.

Я улыбаюсь точь-в-точь как она, наблюдая за Бэмби: та вовсю носится между деревьями, уткнув нос в землю и отчаянно виляя хвостом.

— Я еще никогда... вообще никогда не видел ее такой счастливой.

— Ты не можешь ее вернуть, — шепчет Белла.

— Знаю.

— Я что-нибудь приду... погоди, что? — она резко поворачивается, широко распахнув глаза от удивления. — Что значит «знаю»?

Я лишь пожимаю плечами.

— Еще в ту минуту, когда согласился ее привезти, я понял, что уже ни за что не смогу отдать обратно.

— Зачем тогда взял? Ты ведь говорил, что из-за работы...

— Что-нибудь придумаю, — просто отзываюсь я, по-прежнему не сводя глаз с Бэмби. — Ей нужен дом, Белла, и я не стану сперва дарить его, а потом отбирать, едва Бэмби начнет привыкать. Подобное оказалось бы чистой жестокостью.

Когда тишина становится весомой, я наконец поворачиваюсь к ней лицом. Солнце садится за горы, окрашивая небо в нежно-розовые пастельные тона, и в этом сиянии Белла кажется сущим ангелом: длинные каштановые волосы слегка колышутся от легкого ветерка, доносящего ее неповторимый аромат.

При виде приоткрытых от изумления губ я ловлю себя на том, что облизываю собственные, а пальцы вдоль тела судорожно вздрагивают.

Пожалуй, никого в жизни не хотелось поцеловать сильнее, чем ее в эту секунду.

— Ты и правда хороший парень, да? — едва слышно шепчет она.

Такого я не ожидал.

— А раньше ты думала иначе? — в голосе сквозит невольная обида. Прекрасно знаю, что совершал ошибки; знаю, что Белла появилась в моей жизни, когда находился на самом дне.

Но мне удалось круто изменить жизнь.

Она ведь еще даже не знает про Дрю...

При одном воспоминании о брате сердце сковывает холодом. Возможно, я совсем не тот хороший парень, каким она меня считает.

— Да нет, просто... — Белла качает головой, а затем расправляет плечи, и я слишком хорошо узнаю этот блеск в глазах.

Он заставляет напрочь позабыть обо всем, выдувая из головы любые мысли о собственной персоне. Белла явно готовится к бою, в ней вспыхивает привычное упрямство.

— Твоих рук дело, верно?

По лестнице на террасу вихрем взлетает Бэмби, сжимая в зубах палку. Когда она бросает ее, я, озадаченно насупившись, поднимаю добычу и кидаю обратно.

— Что именно?

— Ты оплатил медицинские счета мамы.

Я застываю на полпути, пытаясь засунуть руки в карманы — свежий горный воздух уже пробирает до костей, — и приоткрываю рот, готовый возразить, но Белла вскидывает ладонь, останавливая.

— Не смей врать. Ты оплатил счета или нет?

В ее глазах невозможно прочесть абсолютно ничего. Внутренне я уже настраиваюсь на бурю, ожидая ярости из-за самоуправства, однако, едва я признаюсь: «Да», Белла совершенно ошарашивает.

Она бросается ко мне.

Врезается всем телом, разом вышибая из легких воздух, обвивает руками мою шею и утыкается лицом в грудь.

— Спасибо тебе.

Ее дрожащий голос вторит моим рукам: я порывисто обнимаю Беллу в ответ, упиваясь окутывающим теплом и родным ароматом.

— Ты не злишься? — спрашиваю я совершенно растерянно.

— Злюсь? Из-за того, что ты вытащил меня из кабалы медицинских долгов? Вовсе нет. Правда, до сих пор в шоке и кажется, будто я ничем подобного не заслужила.

— С чего бы вдруг не заслужила?

— Я ничего не сделала, чтобы заслужить такую щедрость. Другие семьи заслуживают ее гораздо больше...

Ладони лежат на ее бедрах; я слегка отстраняю Беллу от себя, чтобы заглянуть в глаза.

— На этом я прерву, — произношу я тоном, достаточно суровым, чтобы заставить ее прислушаться. — Ты, как никто другой, заслуживаешь, чтобы о тебе позаботились. Все заслуживают, Белла. Никто не заслуживает рака или болезни близкого человека, не говоря уже о лавине медицинских долгов, но ты в одиночку ухаживаешь за мамой почти целый год. Ты заслужила помощь.

— Принять ее... кажется, поступать так неправильно...

— Не заставляй идти на попятную. Я не отступлюсь.

— Но почему? — тихо роняет она. — Зачем тебе все это?

Признание «Потому что я, кажется, в тебя влюбляюсь», скорее всего, обратило бы Беллу в бегство, поэтому я просто шепчу:

— Потому что мама для тебя — весь мир. А значит, и для меня тоже.

Ее дыхание прерывается, а на глазах проступает пелена слез.

— Но ты ведь совсем не обязан.

— Да, не обязан, — я опускаю голову, надеясь, что сквозь пелену слез Белла все еще меня видит. — Но мне хотелось.

Внезапно я осознаю: ни один из нас так и не разомкнул объятий. Мы по-прежнему крепко прижимаем друг друга к себе. Я сжимаю руки сильнее, прекрасно осознавая, что балансирую на грани, и все же плевать.

Особенно теперь, когда Белла самую малость приподнимает подбородок.

Мне нельзя этого делать: разум буквально орет, требуя остановиться, но голова послушно опускается к ее лицу.

— Скажи мне остановиться, — выдыхаю я. — У самого силы воли не хватит.

Белла тяжело сглатывает и запрокидывает голову еще чуть выше; в медово-карих глазах роится тысяча мыслей.

— Только ради тренировки, да?

В груди что-то осыпается прахом, но я ничем себя не выдаю: согласен на любые крохи, которые она бросит. Лучше получить хоть что-то, чем остаться ни с чем.

— Если тебе так проще думать, — шепчу я, когда между нашими губами остается какая-то доля миллиметра.