Белла: За это отдельное спасибо

Он вот-вот меня поцелует. Пьяный остолоп, не принимающий отказа, вознамерился меня поцеловать. А я только и думаю о том, как же обидно, что на его месте не Грейсон.

— Плевать на камеру, не буду я тебя целовать! — заявляю я в миллионный раз. Сначала пыталась быть вежливой, и легкий винный хмель заставлял посмеиваться над парнем, но сейчас стало совсем не смешно.

Глаза у пьяного придурка настолько осоловелые, что сомневаюсь, видит ли он меня вообще.

— Таковы правила, детка. А правила надо соблюдать, — невнятно бормочет он.

— В задницу правила. Пошел вон отсюда, пока я тебе пяткой в глотку не заехала, — рычит Синди.

— Правила есть правила, — в сотый раз нараспев тянет он.

Мясистая лапища опускается на подлокотник; он отрывается от сиденья и нависает надо мной всем телом. Я совершаю ошибку, пытаясь оттолкнуть его, уперевшись руками в грудь. Свободной рукой тот перехватывает ладонь и сжимает ее мертвой хваткой. Придурок подается вперед так сильно, что поражаюсь, как он до сих пор не рухнул мне на колени.

Синди стоит за спиной, пока я, пытаясь ускользнуть, практически заваливаюсь на ее кресло.

— Собираетесь что-то предпринять или так и будете пялиться как идиоты? — огрызается Синди, обращаясь, без сомнения, к его не менее нетрезвым дружкам.

За спиной перешептываются девчонки и пьяные посетители, но никто не вмешивается. Неужели охрана не следит за мониторами? Разве можно смотреть на это и всерьез полагать, будто я жажду поцелуя?

— «Нет» значит «нет»! — бросаю ему в лицо. — Ты явно прогуливал школу, раз не понимаешь элементарных вещей.

В его глазах внезапно вспыхивает злобный огонек.

— Сука.

— Если я такая сука, то и не пытайся поцеловать, — шиплю я сквозь зубы.

Он делает резкий выпад в мою сторону; ладонь вцепляется в щеку с такой силой, что из горла вырывается вскрик.

— А ну заткни свой поганый рот и целуй меня, не то надену на тебя намордник, как на...

БАХ.

БАХ.

БАХ.

Внезапный грохот по заградительному стеклу заставляет нас обоих замереть: его — в попытке нападения, меня — в попытке бегства.

Грейсон стоит по ту сторону заграждения. Шлем и перчатки сброшены, грудь тяжело вздымается, а шея залита румянцем.

— Убери от нее свои гребаные руки, пока я тебе все кости не переломал! — рявкает он.

Нависший надо мной пьяница замирает.

Никогда прежде я не чувствовала такой безграничной благодарности.

Тот вдруг расплывается в улыбке.

— Кроуфорд! Чувак, ты крут. Да это же...

Грейсон угрожающе тычет в него пальцем и цедит сквозь зубы:

— Живо. Отвали. От. Нее.

В каждое слово он вкладывает стальную решимость, под стать ожесточившемуся взгляду и голубым глазам, обычно глядящим на меня с нежностью.

Пьяница пошатывается, наконец отстраняясь. Пыхтит и сопит, словно ребенок, готовый вот-вот закатить истерику. Машет рукой в сторону медиакуба, на котором красуется застывшее от ярости лицо Грейсона.

— Я просто делал то, что велели!

— Плевать! Она сказала «нет», — Грейсон тоже поднимает руки. — Какого черта я должен разжевывать это таким кретинам, как ты? «Нет» — это, мать твою, значит «нет»!

Толпа принимается скандировать фамилию Грейсона; гул арены нарастает, подстегиваемый выходкой, невзирая на разыгравшуюся перед нами сцену.

Синди рядом хмыкает.

— Надо же, как их заводит гнев.

— Почему?

— Хотят драки.

Грейсон указывает на кого-то за моей спиной.

— Делайте свою гребаную работу и вышвырните их отсюда!

Проследив за его взглядом, я замечаю виноватого охранника, поспешно спускающегося по ступеням. Когда снова поворачиваюсь к Грейсону, он смотрит мне прямо в глаза.

Ты в порядке? читаю я по его губам.

Я киваю и так же беззвучно отвечаю: Я в ярости.

Не знаю почему, но это заставляет Грейсона улыбнуться, и напряжение бесследно исчезает. И пусть та яростная жажда защиты, что исходила от него мгновение назад, безумно возбуждает, именно этого Грейсона я жду больше всего.

Милого парня с добрыми голубыми глазами.

Пьяница с дружками принимаются осыпать охранника бранью; компания устраивает скандал, так что еще нескольким секьюрити приходится вмешаться, чтобы вытащить их с трибун. Упирающихся и вопящих дебоширов силой уводят прочь.

Тук. Тук. Тук.

Грейсон подмигивает, после чего поворачивается к камере и выкрикивает:

— Она моя! — а затем указывает на меня клюшкой.

Синди с визгом хлопает по запястью, а мне остается только смеяться, пока Грейсон продолжает постукивать клюшкой по стеклу, указывая в мою сторону.

— Не меня снимайте, а ее! — командует он. — Хочу, чтобы каждый знал: Белла Стратфорд — моя девушка!

Камера мгновенно перебрасывает фокус, и мое лицо вновь заполняет экран медиакуба под восторженное улюлюканье и вздохи трибун.

Объектив подмечает малейшие детали: румянец на щеках, чуть расширенные глаза и улыбку, которую я не в силах сдержать. Смеясь, я качаю головой, глядя на Грейсона — тот стоит по другую сторону заграждения с чертовски самодовольным видом.

— Ты просто невозможен! — выкрикиваю я.

Он подмигивает.

— Пусть и невозможен, зато целиком и полностью твой, Огонек.

И внезапно именно эта фраза застревает в мыслях: внутренний голос кричит, требуя превратить ее в правду.

Но я не могу... по множеству причин. И провожу весь остаток матча, напоминая себе о каждой из них.

В голове пульсирует навязчивый рефрен.

Все это лишь притворство.

Ты делаешь это, чтобы спасти маму.

Мужчины всегда уходят. Им нельзя доверять.

Вот только в ответ на каждое заклинание пробивается другой голос, потише; он заполняет сознание нежными словами, обжигающими взглядами и, прежде всего, прозвищем, которым Грейсон вдруг решил меня наградить.

Огонек.

Мы с Синди забились в кабинку в самом конце «О'Мэлли». Навеселе, вовсю хихикаем, обсуждая главный эпизод вечера — момент, который, судя по всему, уже разлетелся по соцсетям.

Лайла была права: что-нибудь обязательно должно завируситься. Карман жгут, должно быть, тысячи сообщений. Жаль, что ей пришлось паковать чемоданы, и увидеть все своими глазами не вышло. Романтичное сердечко просто взорвалось бы от восторга.

Белокурые волосы Синди взлетают, когда она, запрокинув голову, разражается глубоким смехом.

— Он заявил на тебя права как истинный пещерный человек.

— Скорее как горилла! Видела мемы с гориллами, которые тычут пальцем в свою еду?

— Нет.

— Ну и не надо. Просто представь Грейсона в костюме обезьяны — один в один.

— Никогда не видела, чтобы кто-то так публично «метил территорию», — Синди обмахивается ладонью. — Черт, это было горячо. Попрошу Ашера изобразить нечто подобное.

Я прыскаю со смеху.

— О да, уверена, он будет в полном восторге.

— От сравнения с другим мужчиной? — она хитро подмигивает. — Парни ведь это обожают, правда?

— Ты коварна! — подначиваю я.

Она невинно пожимает плечами.

— Я уж точно не даю ему расслабиться.

Бар внезапно наполняется взрывами смеха и приветственными криками, возвещающими о прибытии команды. В дверях показываются Грейсон, Ашер и Киран; первый тут же впивается в меня взглядом. Ашер смотрит не менее сосредоточенно, но взор задерживается на Синди, явно вознамерившейся устроить хорошую встряску.

Маттео и Калеб плетутся следом за троицей; они увлечены беседой и, кажется, совсем не замечают глазеющих девушек. Впрочем, едва ли настолько слепы — скорее, просто игнорируют внимание, потому что в последнюю секунду Маттео все же переводит на кого-то взгляд.

Ашер с неожиданным изяществом втискивается в кабинку; с его мокрых светлых волос капает вода. Уголок губ изгибается в ухмылке, и он самозабвенно целует Синди.