— Какая коварная, — я в шутку щурюсь.

— А тебе стоит задавать больше вопросов, — Белла поднимает руку, предвосхищая реплику. — Но сначала моя очередь копаться в голове.

— Спрашивай, — подмигиваю я, уводя нас с места сокрушительного поражения.

— Насколько глубоко мы копаем? — она искоса поглядывает на меня; щеки все еще пылают румянцем после победных прыжков.

— Настолько, насколько нужно, чтобы... — я оглядываюсь по сторонам, радуясь, что мы свернули в безлюдный ряд палаток, — убедить окружающих, — нет необходимости уточнять, в чем именно, Белла и так понимает. Нет смысла рисковать — вдруг кто-то подслушает.

На мгновение она задумывается, скользя взглядом по киоскам с детскими играми.

— Зачем ты идешь на такие крайности ради команды, которая хочет тебя обменять?

Должно быть, я вздрагиваю, потому что взгляд Белла смягчается, а на кончике языка начинают вертеться извинения.

— Все в порядке, — торопливо отзываюсь я. Плечи поднимаются и опускаются в такт глубокому вдоху. Когда-нибудь придется рассказать о Дрю — ведь на правах моей девушки Белла должна это знать. Но не хочу, чтобы она смотрела на меня с жалостью. Или с осуждением. Не хочу, чтобы ходила на цыпочках, словно я хрустальный. Не хочу, чтобы относилась ко мне иначе.

Поэтому выбираю обходной путь.

— В прошлом году я кое-что потерял, кое-что, значившее весь мир, и и повторения этому не хочу, — Белла опускает взгляд на наши ступни, шагающие в унисон вопреки разнице в росте.

— «Ледяные Ястребы» — моя семья. Я с ними с самого начала карьеры, буквально вырос. Они не просто сокомандники, они... все для меня.

Она кивает, давая пространство для проявления уязвимости, от которой теперь пылают щеки, а затем резко останавливается и поворачивается ко мне, задирая голову даже несмотря на ботинки на каблуках.

— Я сделаю все возможное, чтобы помочь.

Я чувствую, как на губах расплывается легкая улыбка, а в груди разливается тепло, природу которого даже не решаюсь разгадать.

— Спасибо, — тихо выдыхаю я. Продолжая путь, прячу руки в карманы и интересуюсь: — Что заставило тебя передумать?

— Насчет уговора? — уточняет она.

Я склоняю голову, замечая, как в ее взгляде что-то мелькает. Не знай я Беллу, решил бы, что это грусть. Но эмоция исчезает так же быстро, как и появилась, а на ее место возвращаются глухие стены.

— Могу я наложить вето на этот вопрос?

Ее слова немного задевают. Особенно после былой откровенности. Хотя, полагаю, я тоже не был до конца честен. Как-никак, скрываю от нее Дрю. Если Белла хочет оставить секреты при себе — это справедливо. Я был бы лицемером, ответив отказом... но какая-то часть меня отчаянно хочет это сделать.

— Ладно, — я прикидываю, о чем бы еще спросить, и в итоге выдаю: — Какой у тебя язык любви?

На ее лице мелькает искреннее удивление.

— Ты знаешь, что такое языки любви?

— Конечно. Не удивляйся.

— Извини, просто... — она поднимает руки в примирительном жесте и качает головой. — Язык любви. Хм. Пожалуй, помощь и физические прикосновения, — Белла искоса бросает на меня взгляд. — А у тебя?

— Прикосновения и качественно проведенное время.

Она кивает, а затем переходит на шепот:.

— Полагаю, окружающие будут ждать, что ты не станешь сдерживать руки в моем присутствии?

— Еще как, — сдаюсь я, потирая затылок, пока щеки обдает жаром.

Белла прикусывает нижнюю губу, и это движение притягивает взгляд к пухлым очертаниям. Интересно, насколько она мягкая.

— Значит, над этим и предстоит поработать в первую очередь.

— Над чем? — переспрашиваю я, с трудом отрывая взгляд от ее губ.

— Над тем, чтобы было физически комфортно друг с другом. Если при первом же появлении на публике начнем неловко топтаться на расстоянии, все сразу поймут, что между нами нет никакой тактильности в обычной жизни.

Черт, а я об этом не подумал. И тем не менее, идея совершенно не кажется ужасной.

Облизнув внезапно пересохшие губы, я отбрасываю осторожность и переплетаю широкую ладонь с ее крошечной ручкой, упиваясь нежностью кожи и тем, как резко она втягивает воздух.

— Так... нормально?

— Да, — Белла выразительно кивает.

И все же голос срывается на высокие ноты, а дыхание становится прерывистым. Неужели я ее смущаю?

— Уверена? Я не обижусь, если... — ее пальцы крепко сжимают руку, заставляя умолкнуть. — Остальное отрепетируем, когда на нас не будут пялиться, — я сжимаю ее ладонь в ответ.

Белла поднимает голову, словно только что осознав, что мы окружены толпой, а не прячемся в безлюдном закутке аллеи.

— Моя очередь, — она мгновенно выпрямляется. — Когда у тебя были последние отношения?

— Вообще-то, у меня их никогда не было.

— Никогда? — она резко поворачивается.

— Ни разу, — я не могу удержаться от смеха, глядя на ее ошарашенное лицо. Сжав ладонь, лениво тяну: — Я не святой, Белла, так что сотри это выражение со своего лица. Просто никогда ни с кем серьезно не связывался. Никогда не встречал ту, ради которой бы захотелось.

На ее лице проступает озарение.

— Ну конечно. Зачем, если вокруг целая армия хоккейных заек?

— Зайки очень быстро приедаются.

— В первый рабочий день так не казалось, — она приподнимает бровь.

— Это был... не самый блестящий момент, — щеки обжигает от смущения и стыда.

— О, а какой же тогда блестящий?

Усмехнувшись, я высвобождаю руку из ее хватки лишь для того, чтобы приобнять за плечи, наслаждаясь ароматом шампуня, который тут же ударяет в нос.

— Вот этот.

— Гладко стелешь, Кроуфорд. Очень гладко.

Цокнув, я направляюсь к центру карнавала, туда, где пестрят фуд-корты.

— Проголодалась?

— Умираю с голоду.

Устроившись на стоге сена за палатками с едой, вдали от глаз остальных посетителей ярмарки, Белла сидит с порцией картошки фри в одной руке и хот-догом на коленях. У меня же на салфетках разложен целый пир — две большие порции фри, бургер и два хот-дога.

Глаза Беллы едва не вылезли из орбит, когда я озвучил заказ. Пришлось в очередной раз напомнить, что я спортсмен и при графике тренировок желудок превращается в бездонную яму. Возможно, должен бы оскорбиться, но в основном я без ума от того, что, глядя на меня, Белла видит не только хоккей. Не помню, когда в последний раз встречал человека, который смотрел бы на меня просто как на обычного парня.

— А что насчет питомцев? — проглотив горсть картошки, спрашивает она. — Были животные в детстве?

— Куча. И в основном подобранные на улице, — губы растягиваются в улыбке. — Я вечно умолял маму разрешить оставить кого-нибудь, и говорю абсолютно про любую живность, — произношу я с невозмутимым видом. — Ящерицы, змеи, птицы, кошки — я обожаю их невинность. Особенно собак. Мы, люди, их просто не заслуживаем.

— Это уж точно, — она закидывает в рот кусочек фри. — Есть какие-то конкретные питомцы из прошлого, о которых стоит знать?

Я задумываюсь, прикидывая, что, наверное, стоит собрать целую презентацию с фотографиями, чтобы каждая, с кем встречаюсь, понимала масштабы моей любви к животным.

— Пожалуй, немецкая овчарка, Бэйн. Он был моим лучшим другом целых десять лет. Точнее, единственным.

Во взгляде Беллы появляется тепло:.

— Тогда почему сейчас у тебя никого нет?

— С таким-то графиком это невозможно. Я слишком много времени провожу в разъездах, поэтому брать животное, зная, что не будет дома половину времени, жестоко. Вместо этого, когда я не в поездках и не на матчах, просто волонтерю.

— Волонтеришь? — переспрашивает она.

Выразительно кивнув, я запихиваю в рот здоровенный кусок бургера и, наскоро проглотив, пускаюсь в объяснения.

— Я сотрудничаю с одной зоозащитной организацией, и все выходные обычно провожу у них. Кого только не приносят. Это не просто приют для кошек и собак, но и полноценный реабилитационный центр: они собирают средства для спасения черепах, лошадей, коров... Серьезно, назови любое животное — они ему помогли.