В один из дней он оставил сразу два послания: одно на доске, а другое припрятал под моей любимой свечой. Там был комплимент свитеру, в котором я приходила накануне. И если бы не знала Грейсона, то сказала бы, что почерк был чуть неровней обычного.
Я бы на что угодно пошел, лишь бы снова увидеть тебя в красном
Признаться честно, даже неловко, что прижала ту бумажку к груди... а потом и вовсе прикарманила все записки. Я стала складывать их в коробку под прикроватной тумбочкой. Сейчас коробка спрятана в машине: я бы просто сгорела со стыда, найди их кто-нибудь.
Выглядела бы как влюбленная дурочка, а я что угодно, только не влюблена. Просто... они скрашивают серые будни, не более.
По крайней мере, именно в этом я себя и убеждаю.
Я плюхаюсь на кровать, и Лайла опускается следом; на лбу выступили капельки пота.
— Как бы там ни было, это не важно. Даже рассматривать такое предложение не стану.
Придется как-то справляться с обжигающим жаром, что всякий раз ударяет в кровь при мысли о другой девушке рядом с ним. Смирюсь и с улыбающимися лицами на снимках в сети и в журналах.
Боже, мне ведь, наверное, и в доме придется с ней сталкиваться. Впрочем, раз уж я так виртуозно шарахаюсь от Грейсона, уверена, что и от нее скрыться сумею.
Лайла садится, подперев голову рукой.
— Ладно, раз уж ты не хочешь радовать хорошими новостями, это сделаю я.
Я мигом выпрямляюсь, заглядывая ей в лицо: во взгляде Лайлы столько восторга, надежды и счастья, что у самой на глаза наворачиваются слезы.
— Тебе ответили? — шепчу я. — Есть новости из Берлина?
Она лихорадочно кивает.
— Да, — выдыхает подруга, — все звезды, на которые ты загадывала желания, нас услышали. Я еду в Берлин. Меня приняли в экспериментальную группу...
Не успевает Лайла договорить, как я с визгом бросаюсь ей на шею.
— Буду безумно скучать, но я так за тебя рада! — не сдержавшись, я принимаюсь рыдать в три ручья, и от моих всхлипов Лайла плачет еще сильнее.
Даже стук открывшейся входной двери не может заставить нас утереть слезы радости, катящиеся по щекам.
— Что случилось? Все в порядке? — в комнату влетает мама, двигаясь куда быстрее, чем положено при ее самочувствии.
Лайла улыбается сквозь пелену слез и объявляет:
— Я на год уезжаю в Берлин. Один из кандидатов выбыл из программы клинических испытаний.
Мамины глаза округляются, а мгновение спустя тоже наполняются влагой; проходит совсем немного времени, и вот мы уже все втроем стоим в обнимку и рыдаем навзрыд.
Пожалуй, чудеса все-таки случаются.
Лайла засиделась до позднего вечера: мы вместе поужинали и посмотрели несколько документалок о реальных преступлениях. Честно говоря, Лайле такие вещи смотреть полезно: она самый доверчивый и добросердечный человек из всех, кого я знаю, а скоро предстоит оказаться одной в чужой стране.
Сейчас, пока я чищу зубы после долгого дня, нужно думать о том, как сильно буду скучать по лучшей подруге, или радоваться ее призрачному шансу на исцеление, но вместо этого из головы не выходит записка, найденная под свечой в гостиной Грейсона.
Я бы на что угодно пошел, лишь бы снова увидеть тебя в красном
Я настолько погрузилась в мысли об этом послании, что едва не подпрыгиваю, заметив в зеркале маму у себя за спиной. Вскрикнув, поспешно полощу рот и оборачиваюсь.
— Мама! Ты меня до смерти напугала!
Она негромко посмеивается.
— Я трижды тебя звала, родная.
Становится неловко, и щеки предательски краснеют: ведь я знаю, чем именно была увлечена.
— Прости, — бормочу я, — просто прокручивала в голове список дел.
Почти и не соврала. Я действительно сверялась со списком... пока не наткнулась на ту записку.
— Эти твои вечные списки, — усмехается она. — И что же на повестке дня?
Оперевшись спиной о раковину, я коротко оглядываю маму: усталость в ее облике проступает слишком уж явно.
— Первым делом я должна спросить, как прошел визит к онкологу.
Казалось бы, куда уж больше, но мамины плечи бессильно опускаются, словно тело налилось свинцом.
— Давай хоть присядем, что ли, — отзывается мама.
К горлу подкатывает ком: столько изнеможения звучит в ее голосе. Может, стоило отложить разговор до завтра? Оставить сегодняшний день светлым, праздничным — ради Лайлы, ради надежды на исцеление и долгожданные ответы.
Мы устраиваемся на диване в гостиной друг напротив друга; тишину нарушает лишь уютное потрескивание дров в камине. Безотрывно смотрим друг на друга.
Для многих сердце дома — это кухня, но для нас им всегда была гостиная. Мягкие темно-серые кресла, деревянный журнальный столик, который родители когда-то смастерили вдвоем, семейные снимки... Те самые, что я в ярости сорвала со стен в ту жуткую первую неделю после оглашения диагноза, а мама терпеливо вернула на место.
Ума не приложу, как у нее хватает сил смотреть на них, но когда застукала меня с черным маркером в руке, то строго отчитала. Сказала: то, что настоящее изменилось, вовсе не перечеркивает счастье, которое осталось в прошлом.
То стало лишь первым из множества поводов для разногласий.
Отец все извратил, заставил оглядываться назад и видеть былое в ином свете. Разрушил семью, и во мне не осталось ни капли нежности или тепла при воспоминаниях о прошлом. Над всем, что когда-то было дорогим, навеки сгустил непроглядные тучи.
— Ты занесла инструменты для рисования? Что-то я не заметила их в комнате, — прерывает мама ход моих безрадостных мыслей.
Я иронично выгибаю бровь.
— Решила потянуть время?
— Решила уйти от вопроса? — передразнивает она.
С коротким вздохом я забираюсь поглубже в диван, не отрывая взгляда от каштановых волос матери. Выглядят они совсем как настоящие, но я-то знаю, что это парик. В тот день, когда выпал первый клок, она взялась за машинку для стрижки. Сказала, что рак и так прибрал к рукам поводья жизни, и ей надоело, что болезнь правит судьбой.
Я сглатываю комок, подступивший к горлу при одном воспоминании об этом, и признаюсь:
— Все в камере хранения, — прежде чем мама успевает завести старую пластинку о том, что пора вернуться к рисованию, я подаюсь вперед. — Пожалуйста, мам, просто сорви чертов пластырь. Мы же договорились: никаких секретов. Как насчет ежедневной исповеди? Пусть это будет она.
В маминых глазах мелькает некая тяжесть. Осанка меняется, словно она готовится к сражению.
— Это не то чтобы плохие новости, в прямом смысле слова.
От этих слов я невольно выпрямляюсь.
Потирая висок, мама делает глубокий вдох и поднимает на меня карие глаза. Словно в зеркало смотрюсь — мы почти двойники.
— Доктор Стюарт сообщил, что на рынке появилось новое лекарство, — он поднимает руку, стоит улыбке тронуть мое лицо. — Но пришлось ему отказать.
— Что? — выкрикиваю я, вскакивая на ноги, и тут же осекаюсь, извиняясь за сорванный голос: мама морщится — в голове наверняка невыносимо пульсирует боль. — Мам, какого черта ты отказалась? Больше ничего ведь не помогает!
— Все не так просто, Белла. Препарат новый, и страховка его не покроет.
Малейшая надежда, только что расцветшая в груди, мгновенно увядает.
— И... сколько он стоит? — заикаюсь я, медленно опускаясь обратно на диван.
— Слишком дорого, чтобы об этом вообще можно было рассуждать, а я не позволю тебе влезать в еще большие долги. Нам это не по карману.
— У жизни нет цены, мам.
— Как видишь, есть, и ее уже назначили. Сумма... внушительная, — она поджимает губы. — Мне жаль, Белла, но...
— Сколько? — допытываюсь я. Мама лишь качает головой, и я повторяю уже тверже: — Сколько?
— Цифра пугающая, да и процесс длительный: препарат требует разных дозировок и способов приема...
