Я выпрямляюсь, мгновенно забыв о похмелье.

— О чем вы?

Тело захлестывает паника — наконец-то хоть какое-то чувство, кроме бесконечной тоски, — и все же я в ужасе жду того, какой приговор вынесет тренер.

— Срок контракта истекает. Руководство по горло сыто тем кошмаром, в который превратился твой пиар, да и играешь уже не так, как раньше, — он качает головой. — Прости, Грейсон, но они уже присмотрели другого игрока на обмен.

— Нет, — слово срывается с губ так же стремительно, как уходит в пятки сердце.

Настолько слепой паники я не испытывал с той самой ночи, когда мы с Дрю попали в аварию. Кто бы мог подумать: чтобы оживить мертвое сердце, потребуется угроза потери второй семьи?

— Должен же быть какой-то выход! Пожалуйста, у меня больше ничего не осталось. Не стоило возвращаться. Мне нужно больше времени, Андерсон.

— Знаю, сынок, но мои руки связаны. Окончательное решение примут через три месяца, когда закончится срок контракта.

Впервые с того дня, когда врач в больнице сообщил о смерти младшего брата, я прячу лицо в ладонях и рыдаю.

Я верю тренеру Андерсону, говорящему, что его руки связаны. Верю, когда твердит, что весь последний год только и делал, что спасал мою шкуру. И верю, когда приобнимает меня за плечи и шепчет, что еще есть шанс. Шанс остаться в команде, о которой грезил с восьми лет, с того самого момента, как узнал о существовании драфта.

Раньше я заблуждался; очень сильно заблуждался. У меня по-прежнему остался повод дышать, и повод этот — команда.

Дрю был бы страшно разочарован. Его бы просто вывернуло от того, как низко я пал.

Но я могу все изменить.

Осталось три месяца. Три месяца, чтобы взять себя в руки. Три месяца, чтобы попытаться вытащить жизнь из того ада, в который она превратилась.

Тренер поступил мудро, вызвав Кирана, чтобы тот отвез меня домой. Слезы льются и льются, не в силах остановиться. Кажется, все чувства, что я так долго топил в алкоголе, теперь рвутся наружу, и сдержать поток невозможно. Мне ни капли не стыдно плакать, ни на грамм, но на душе невыносимо тошно. Больно настолько, что я едва дышу, из последних сил пытаясь удержаться на плаву.

Киран притормаживает у дома и глушит мотор, но из машины не выходит. Он косится на седан Люси, стоящий на подъездной дорожке, и тут же переводит на меня взгляд.

— Ты готов?

— К чему? — переспрашиваю я, поражаясь тому, насколько охрип голос. Горло саднит так, словно я наглотался бритвенных лезвий.

— Взять себя в руки.

— Похоже, иного выбора нет, — признаю я, тяжело сглотнув.

Киран выдерживает паузу, внимательно за мной наблюдая.

— Выбор есть всегда. Ты можешь наплевать на команду и окончательно спиться, а можешь перебороть горе и стать тем игроком, родством с которым Дрю бы гордился.

Эти слова — словно пощечина, но именно они сейчас необходимы. Что-то подсказывает: Киран понимает, что время пришло и отмалчиваться больше нельзя.

Мне нужна правда. Хватит отрицания, хватит тумана. Хватит все подавлять.

Киран смотрит на меня так, будто следующие слова станут самыми важными в жизни, но время на раздумья не нужно.

— Я хочу вернуть свою жизнь, — хрипло выдавливаю я. — Не хочу больше просыпаться с мыслью, что это я должен был погибнуть в той аварии.

Теперь уже кажется, будто пощечину получил Киран.

Он беззвучно шевелит губами, в глазах проносится вихрь мыслей, и наконец медленно кивает.

— Я с тобой, приятель. Ты не останешься один. Давай все исправим, — Киран первым открывает дверцу, собираясь выйти, но замирает. — И чтобы ты знал, Грейсон: я скучаю по Дрю. Правда скучаю. Я бы все отдал, лишь бы он снова оказался с нами. Но это не значит, что не благодарю небеса каждое утро за то, что ты жив.

Рука замирает на дверной ручке. От его слов сердце сбивается с ритма, и на сей раз они не влетают в одно ухо, чтобы тут же вылететь из другого. Его признание разливается по телу и пускает корни в самую глубину души.

— Еще остались люди, которые тебя любят, Грейсон. Не забывай об этом, — добавляет он, и следом дребезжит захлопнувшаяся дверца пикапа. Я едва успеваю осознать нахлынувшие чувства, как Киран уже распахивает дверь с пассажирской стороны и, кивнув в сторону дома, бросает: — Идем. Пора потолковать с мегерой.

Уголок губ дергается в усмешке.

— Так и знал, что долго ты нежничать не сможешь.

Я выбираюсь из машины под подмигивание синих глаз, так похожих на мои собственные.

— Ты мне ноги должен целовать, Кроуфорд, потому что никому больше я не показываю эту сторону.

В груди вскипает смех, но наружу так и не прорывается.

Стоит переступить порог дома, как в нос бьет не напряженный голос агента, вещающей по телефону, а застоявшийся в прихожей аромат цитруса.

Белла.

Впервые с того момента, как вошел в кабинет тренера, мне удается вздохнуть полной грудью. Это первый вдох, не причиняющий боли, и я с изумлением ловлю себя на том, что по пути в гостиную ищу Беллу глазами. Как так выходит: в жизни творится сущий кошмар, а я заглядываю в каждую комнату в надежде увидеть именно ее?

— Я перезвоню, — бросает Люси и поспешно кладет трубку, пока я устраиваюсь на диване. Она поворачивается. — Прочесть очередную лекцию, или сразу перейдем к плану спасения?

Я качаю головой.

— Я знаю, что облажался, Люси. И могу с уверенностью сказать: это в последний раз, — я поднимаю взгляд. Она замерла в строгом брючном костюме, смотря тяжело и властно. Сегодня Люси во всеоружии. — Я хочу остаться в команде. Это моя семья, — сиплю я, и на последнем слове в груди что-то надрывается.

Люси медлит, поджав губы.

— В чем дело? — спрашивает Киран. — Ты что-то недоговариваешь.

Ума не приложу, как Кирану удается настолько ловко читать людей. Настоящая суперспособность, и я даже не пытаюсь сомневаться: он ни разу не ошибся.

Подавшись вперед, я упираюсь локтями в колени.

— Если есть что-то, что стоит знать, выкладывай.

— Они подумывают заменить тебя игроком из «Быки Мичигана».

— Да ты издеваешься, — выплевывает Киран, заводясь при одном только упоминании заклятых соперников.

Мы вечно сталкиваемся в финале Кубка Стэнли. Соперничество за последние четыре года разрослось до таких невообразимых масштабов, что перед каждой игрой фанаты делают ставки на количество грядущих драк.

— И кого они хотят выменять?

— Я не буду кататься на одном льду с этими гребаными «быками», — Киран, откинувшись на спинку и скрестив руки на груди, решительно качает головой. — Только через мой труп. Один из этих уродов в прошлом году чуть не сломал Митчеллу шею.

Люси предостерегающе поднимает руку, но взгляда от меня не отрывает.

— Черт, Люси, хватит тянуть кота за хвост. Выкладывай, кто это?

— Чейз Монтгомери.

Мы с Кираном вскакиваем одновременно и в унисон выпаливаем:

— Да иди ты!

Губы Люси сжимаются в тонкую линию.

Чейз, мать его, Монтгомери.

Человек, на глазах у которого я скорее соглашусь жрать гвозди, чем увижу на своей позиции. Тот, кто не просто выступает за команду противника, но и является моим личным врагом. Ни к кому и никогда я не испытывал подобного презрения.

Свинья, каких поискать. Грязные оскорбления сыплются из его рта так же часто, как нарушает правила на льду, и я ума не приложу, почему судьи спускают Чейзу с рук добрую половину выходок. Он мастерски балансирует на грани фола.

Последней каплей стало то, как он решил нажиться на смерти Дрю: именно в тот миг я осознал, что Монтгомери не просто козел, а настоящая мразь.

— Я в лепешку расшибусь, лишь бы его не было в моей команде, — именно так: в моей команде. Пусть на время я и сбился с пути, но эти парни — моя семья. Лед — мой дом. Это моя команда, а не территория гребаного Чейза Монтгомери.

— С какой стати «Ледяные Ястребы» вообще на него позарились? — недоумевает Киран, и я поражаюсь тому, почему вопрос не пришел в голову раньше.