— Но это довольно мило — прислать по почте все необходимое, — договаривает Лайла.

— Да, — я оглядываюсь по сторонам: многостраничное соглашение о неразглашении висит дамокловым мечом, так что я перехожу на шепот. — Я узнала, что он уволил повара. И не одного, а шестерых. Весь день связывалась с диетологом команды и выясняла, что именно нужно готовить, потому что, судя по содержимому холодильника, этот человек вообще вряд ли питается.

— Зачем нанимать поваров одного за другим, если в итоге все равно выставляешь их за дверь?

— Думаю, их находит Люси, агент. Чует сердце, узнай она, что в доме уже несколько недель никто не готовит, была бы в ярости, — я бросаю на Лайлу выразительный взгляд поверх бокала. — С этой женщиной шутки плохи.

— Может, стоит все рассказать и просто нанять профи? Ты ведь не обязана кулинарить, верно? — спрашивает подруга и делает крошечный глоток.

С местными коктейлями нужно держать ухо востро. На вкус — чистый сок, который глушишь, не в силах остановиться. В одну минуту ты весело хохочешь, а в следующую — земля уходит из-под ног и комната пускается в пляс. Завсегдатаев видно по походке: новички шатаются гораздо сильнее.

Я склоняю голову.

— Могла бы, но интуиция подсказывает: он их уволил не просто так. К тому же платит столько, что я готова быть и ассистентом, и горничной, и водителем, и личным шеф-поваром в одном флаконе. А когда его нет дома, все равно особо нечем заняться.

— Немудрено, что за работу так много платят. Твой босс — просто ходячая катастрофа, Бел.

— Даже не представляешь, — едва слышно бормочу я.

Я, конечно, отправила туманный мем с кроликами, но это был единственный намек на утреннее происшествие в доме. И дело даже не в соглашении о неразглашении — уверена, что Лайла никогда ничего не сольет прессе; она скорее руку себе отсечет, чем ранит чьи-то чувства. Тут скорее виноват тот взгляд, который омрачил лицо Грейсона, когда я рассказала о случившемся. Не просто смущение, но и тень стыда, а если называть вещи своими именами — горечь поражения.

Понятия не имею, что с ним творится, да и не считаю, что это мое дело, но Грейсону ни к чему ассистентка, судачащая за спиной о том, как аукаются ему нынешние проблемы. Раз уж платит за то, чтобы я облегчала ему жизнь, именно этим и стоит заняться.

Грейсону нужен кто-то, способный снять хотя бы часть непосильного груза с плеч.

— Я его ассистентка. Моя работа — упрощать жизнь, и, похоже, помощь нужна как никогда.

Лайла тянется через высокий барный стол и сжимает мою ладонь.

— А о тебе-то кто позаботится, Белла?

Губы сжимаются в узкую полоску, а затем я натягиваю приторно-сладкую улыбку.

— Я сама.

Всегда сама.

Отмахнувшись от того, что Лайла собирается сказать, я быстро меняю тему.

— Из Берлина новости есть?

Ее плечи едва заметно напрягаются.

— Пока нет. Думаю, пора перестать надеяться.

— Не стану учить, на что надеяться, — ты и так нахлебалась разочарований, — но сама верить не перестану. За нас обеих.

В ее голубых глазах закипают слезы.

— Спасибо, Бел, — глухо произносит она.

— Что ж, раз девичник все равно превратился в сплошной фестиваль душевного надрыва... — отбросив всякую осторожность, я подношу бокал к губам и одним махом опрокидываю в себя остатки коктейля. — У мамы рак, форма слишком агрессивная для химиотерапии. Я съезжаю с квартиры и возвращаюсь к ней, чтобы побыть вместе.

Танцующие на лице Лайлы блики свечи выхватывают застывший ужас. Я благодарна полумраку — и Лайла, несомненно, тоже, потому что в ее глазах мгновенно вскипают слезы.

— Не знаю, что сказать.

— Я тоже.

— Я могу чем-то помочь?

— Вряд ли тут кто-то в силах помочь, раз даже современная медицина бессильна.

К моему изумлению, Лайла залпом допивает напиток.

— Жизнь та еще сука.

— И не говори.

Она качает головой; густой румянец на щеках точь-в-точь под стать огненным волосам.

— Как так вышло, что лекарства бессильны? Почему кажется, будто мы топчемся на месте? Почему медицина в такой глубокой заднице и какого, спрашивается, черта на дворе две тысячи двадцать пятый год, а нам все еще втирают, будто эндометриозом страдают якобы всего десять процентов женщин, хотя у каждой второй знакомой либо эндо, либо поликистоз?

— Ты знаешь, что я об этом думаю, — отзываюсь я.

В тот самый день, когда начались первые месячные, матка объявила мне войну: тогда-то и пошел бесконечный круг из врачей, пичкающих меня противозачаточными и парацетамолом. Небольшой спойлер: не помогло ни то, ни другое.

Ее губы сжимаются в тонкую линию.

— Начинаю думать, что ты права. Ну серьезно: как можно болеть почти десять лет, глотать таблетки одну за другой, выслушать сотню разных мнений о том, как меня «вылечить», если от каждого препарата становится только хуже?

— Осторожнее, Лай, начинаешь рассуждать как сторонница теории заговора.

— Нет, я серьезно. И почему вечно попадаются в сети видео о том, как таинственно умирают исследователи рака? Честное слово, если бы кто-то дал вменяемый ответ, я бы предпочла оставаться в счастливом неведении, но кажется, будто фармкомпании просто смеются нам в лицо.

Заметив проходящего мимо официанта, я заказываю еще по одной.

— Можешь не объяснять, — бормочу я.

Лайла права, и я ума не приложу, как ей удается сохранять такой оптимизм все те годы, что борется с хронической болезнью. Каждый раз, когда очередной врач не оправдывал надежд, выписывал лекарства с жуткими побочками или когда внезапное обострение рушило планы на праздники, которых она ждала неделями, я терпеливо была рядом, готовая подхватить, если Лайла вдруг сломается. Но всякий раз она натягивала улыбку и ухитрялась найти в ситуации хоть какой-то плюс.

Будь я на ее месте, давно бы уже скатилась в беспросветную депрессию.

Мысленно поблагодарив вовремя подоспевшего официанта, я отпиваю свежий фруктовый коктейль, который он ставит перед нами.

Лайла расправляет плечи.

— Все, хватит депрессивных разговоров. Давай лучше обсудим твоего сексуального нового босса.

— Эм, вообще-то он и был частью того самого депрессивного разговора, — напоминаю я.

Она отмахивается.

— Нет уж, мы поговорим об одном крошечном факте, о котором ты так удачно умолчала.

— Озари же своим знанием.

Лайла тычет пальцем мне в плечо.

— О том, что Грейсон Кроуфорд — твой типаж до мозга костей.

Коктейль попадает не в то горло, и я закашливаюсь. Начинается настоящий приступ: у Лайлы глаза лезут на лоб, а некоторые посетители даже приподнимаются с мест. Пытаясь успокоить окружающих, я выставляю руку — мол, все в порядке — и машу им, пока на глаза от кашля наворачиваются слезы.

— Значит, он все-таки кажется тебе привлекательным, — лепечет она с донельзя самодовольным видом, едва я прихожу в себя.

Я фыркаю.

— И что навело на такие мысли? То, как перед глазами пронеслась вся жизнь, или то, что я отмахнулась от парня, который весь вечер не сводит с нас глаз, так и жаждя повода сделать искусственное дыхание?

Она морщится.

— Скользкий Стэн?

— Он самый, — отчеканиваю я, избегая его взгляда. Скользкий Стэн — еще один завсегдатай бара, готовый подкатить к любому мало-мальски движущемуся объекту.

— Не переводи тему.

— О, со мной все в порядке, кстати. Подумаешь, едва не отправилась на тот свет.

— Ой, да ладно: тело просто не дало соврать, и я советую прислушаться к этому знаку. А теперь колись, — она подается вперед, понижая голос, — он в жизни такой же горячий, как на фото?

— Я не видела его фотографий, потому что не искала информацию.

— Но?

Затаив дыхание, Лайла подается на край стула, мертвой хваткой вцепившись в бокал. Боже, ей эта отдушина нужна ничуть не меньше.

Плечи безвольно опускаются: я сдаюсь.

— Он самый сексуальный мужчина из всех, кого я когда-либо видела.

Лайла взвизгивает, вновь приковывая к столику взгляды посетителей, но ее это ни капельки не заботит.