Я сразу всё понял. К нам приближались уцелевшие кобольды.
Вероятно, те самые, что пережили мой огненный смерч в главной пещере. И скорее всего, и сам шаман-вожак, оправившийся от пламени и теперь ведущий остатки своего племени в контратаку. Так или иначе, они были уже близко, и я не мог позволить себе вести битву на два фронта: против обезумевшей «крысы» спереди и отряда разъярённых ящероподобных существ.
Затягивать больше было нельзя. Медлить — означало погибнуть.
Я перехватил «Копарь» обеими руками, поднял его над головой и направил навершием к потолку пещеры: туда, где в полумраке угадывались очертания десятков, если не сотен сталактитов, наросших за тысячелетия медленного капания минерализованной воды. Одновременно с этим я выкрикнул приказ:
— Гракх! Ург Варг! Отступить ко мне! Немедленно!
Будучи связанными магической печатью верности, они обязаны были подчиниться, даже если бы сомневались в моём решении. И Гракх, и Ург Варг, какими бы опытными воинами они ни были, в этот момент не колебались ни секунды.
Гракх, сделав последний, отвлекающий выпад копьём в сторону уцелевшего глаза твари, отпрыгнул назад с проворством, неожиданным для его массивного телосложения. Его чешуйчатые лапы проскрежетали по каменному полу, оставляя царапины от когтей, и через мгновение он уже был рядом со мной, слева, прикрывая мой фланг. Ург Варг, в свою очередь, оттолкнул тварь башенным щитом в последний раз (с такой силой, что «крыса» пошатнулась и на мгновение потеряла равновесие) и тут же отступил, делая три быстрых, тяжёлых шага назад и занимая позицию справа от меня.
«Крыса», лишившись противников перед собой и увидев, что они отступают, издала торжествующий, полный кровожадного предвкушения визг и рванулась вперёд, прямо на меня. Её единственный уцелевший глаз горел алым огнём, из разорванной пасти летела кровавая пена, а когтистые лапы высекали искры из каменного пола, стремительно сокращая разделявшее нас расстояние. Пять метров. Четыре. Три…
И в этот самый миг я обрушил всю свою волю, огромную долю маны из кольчуги и все остатки сил в единый, сфокусированный магический импульс, направленный в потолок.
Сталактит, который я выбрал, был одним из самых крупных в этой части пещеры. Он рос прямо над центром зала, в том месте, где потолок был дальше всего от пола, и его остриё было направлено точно вниз, словно копьё какого-то каменного великана, занесённое для удара. Я почувствовал его вес: тонны, многие тонны спрессованного известняка, базальта и кварцевых вкраплений. Я почувствовал его связь с потолком, тонкую нить минерального нароста, которая удерживала его на месте веками. И я разорвал эту связь.
Сначала раздался треск: сухой, резкий, похожий на ружейный выстрел. Затем — глухой, нарастающий гул, вибрация, которая прошла по стенам пещеры и заставила мелкие камешки подпрыгивать на полу. А затем сталактит отделился от потолка.
Он падал не быстро: по крайней мере, так казалось в первые мгновения. Огромная, заострённая книзу глыба, покрытая влажными разводами и поблёскивающая в свете грибов и костра тысячами крошечных кристаллических граней, словно нехотя отделилась от своего ложа и начала движение вниз, наращивая скорость с каждой секундой. Но я ускорил его падение, махнув посохом вниз в сторону приближающегося монстра. Воздух вокруг неё завихрялся, издавая низкий, утробный вой. «Крыса», уже почти добежавшая до меня и уже была готовая вцепиться когтями в мою плоть, сделав последний рывок.
Но было уже поздно.
Удар был глухим. Не звонким, не резким, а именно глухим: таким, какой бывает, когда многотонная масса обрушивается на живую плоть, дробя кости, разрывая мышцы и вдавливая тело в каменный пол пещеры. Звук этот был настолько низким и мощным, что я почувствовал его не только ушами, но и всем телом: вибрация прошла через подошвы сапог, через позвоночник и отозвалась в зубах. Пол под нами вздрогнул, по нему побежали трещины, а в воздух взметнулось облако каменной пыли, смешанной с мелкими осколками сталактитов и брызгами тёмной крови. От которых я защитил нас с помощью всё той же магии.
Когда пыль немного осела, я увидел результат. Огромный сталактит, длиной метра четыре, лежал на полу пещеры, расколовшись при падении на несколько крупных фрагментов. А под ним, под грудой камней и щебня, лежала «крыса». Вернее, то, что от неё осталось. Её лапы, хвост и часть морды ещё торчали из-под завала, подёргиваясь в посмертных конвульсиях, но всё остальное было погребено под тоннами камня.
Да, пускай это существо было безумно. Пускай у него были крепкие кости, способные выдержать удар тяжеленого двуручного топора, и мышцы с кожей, которые не пробивались обычным оружием. Но глухой удар подобной массы и скорости, падающей с высоты в десяток метров и ускоренный моей волей, не могло выдержать, наверное, ни одно живое существо. Физика была беспощадна. Кинетическая энергия, умноженная на массу и ускорение свободного падения, превратила чудовище в месиво из плоти, костей и внутренностей за долю секунды: быстрее, чем болевой сигнал успел дойти до мозга. Быстрее, чем его безумие успело осознать смерть.
Крыса лежала под грудой камней, и её тело ещё несколько мгновений подёргивалось: последние, хаотичные нервные импульсы пробегали по умирающим мышцам, заставляя лапы скрести по полу, а хвост бессильно хлестать по щебню. Но вскоре и это прекратилось. Свет в её глазах (тот самый жуткий багровый огонь, который горел даже после того, как она лишилась одного глаза) медленно погас.
Она издала последний, смиренный выдох: долгий, протяжный, с каким-то странным, почти человеческим облегчением. И в этом выдохе мне вдруг почудилось нечто, от чего у меня на мгновение сжалось сердце: не просто агония умирающего зверя, а освобождение. Словно та искра разума, которая ещё теплилась где-то глубоко в этом искалеченном, мутировавшем мозгу, в последний миг поняла, что кошмар наконец-то закончился. Что больше не будет цепей, не будет пыток шамана, не будет орихалковой пыли, жгущей вены. Только покой. Только тьма. Только тишина.
Я смотрел на это, тяжело дыша и опираясь на «Копарь». Мои руки дрожали от перенапряжения: магический импульс, который я послал в потолок, выжал из меня почти все остатки маны, и я чувствовал, как тёплая кольчуга на груди едва заметно вибрирует, словно негодуя моим растратам. Гракх и Ург Варг стояли по бокам от меня, тоже тяжело дыша после боя, но уже опустив оружие. Полуорк хмуро смотрел на завал, под которым покоилась «крыса», и его тёмно-карие глаза выражали не торжество, а скорее мрачное удовлетворение: как у воина, который уважает достойного противника, даже если этот противник был безумным чудовищем. Гракх же просто вытер своё копьё о клочок шерсти на полу и издал короткий, гортанный звук: нечто среднее между рыком и вздохом, что на языке ящеров, вероятно, означало признание завершения битвы.
Однако времени рассуждать и рефлексировать по данному поводу у нас не было.
Потому что звуки, которые уловил Сергей, стали громче. Теперь и я их слышал отчётливо: топот множества маленьких когтистых лап по камню, лязг грубого оружия, отрывистые, лающие команды на кобольдском наречии и, что самое тревожное, ритмичный стук посоха о каменный пол: тяжёлый, размеренный, с каким-то зловещим, магическим резонансом. Шаман. Он всё-таки выжил.
Мы быстрым шагом направились к Сергею.
Людоволк медленно пятился спиной в нашу сторону, и его поза была красноречивее любых слов. Он припал на полусогнутые ноги, как хищник перед прыжком, его хвост нервно хлестал по бокам, а из горла вырывался непрерывный, низкий, вибрирующий рык, от которого у обычного непривыкшего человека волосы встали бы дыбом. В одной руке он сжимал кобольдский щит — грубо сколоченный из досок и обтянутый звериной кожей, с намалёванным на нём примитивным символом их пещерного племени. В другой — тот самый ржавый нож, который он подобрал у костра.
А из синей полутьмы пещеры, освещённой голубыми люминесцентными грибами, на нас выходил уцелевший и злой отряд кобольдов со своим вожаком.
