Телефонист требует тишины поднятым пальцем и слушает, побелев вокруг рта.

— Противник между колоннами… наши бьют с обоих бортов… торпеда прошла через правую. Чья — не видят.

Писарь перестаёт дышать, пока Волин ставит рядом с ночной проверкой время 4.44 и тянется за следующей калькой. «Страшный» не отстал, «Смелый» не ушёл один, все восемь кораблей вместе добрались до той минуты, когда прежнее утро уже пожирало людей. Мне следовало бы обрадоваться, но за окном теперь стреляют по будущему, которого я не знаю.

Писарь приносит запечатанную папку для командира «Баяна». Оба фельдъегеря заняты, портовый посыльный ушёл на «Петропавловск», и Мансуров, посмотрев сначала на Дитриха, потом на меня, решает воспользоваться единственным достоинством арестованного курьера. Его местонахождение всегда известно начальству.

— Доставите к портовой стенке и передадите морской части вместе с пакетом. Оба предмета желательно вернуть неиспорченными.

Сургуч ещё тёплый, а в папке перечислено только то, что видели посты. Наши отряды держатся вместе, встречены корабли с неверным отзывом, место эскадренных поворотов до траления считать сомнительным.

— Доставите и вернётесь, — говорит Мансуров.

Двуколка скачет вниз, папка бьёт меня по рёбрам, а за крышами вспыхивает море, залпы вырезают из тумана трубы, мачты, бегущих к гавани людей. У ворот по рельсам катят патронные ящики, дым смешался с паром, во рту стоит вкус старой монеты.

У стенки дежурный морской офицер сверяет печать и отказывается взять папку, потому что её приказано вручить командиру лично. Мне указывают на шестивёсельный ял, Дитриху велено ждать моего возвращения на берегу, однако офицер уже смотрит на проход в боне, где катера растаскивают створку.

— Если успеет.

Дитрих велит сдать пакет, получить расписку и вернуться.

В гавани вода черна от угольной пыли, вёсла режут радужные пятна масла. «Баян» стоит у прохода и дымит всеми четырьмя трубами, с каждым гребком вырастая над ялом, пока его борт не заслоняет небо.

Нас швыряет о кранец. Одной рукой я хватаюсь за штормтрап, другой держу папку под кителем и между двумя толчками успеваю попасть сапогом на ступеньку.

Вахтенный мичман суёт папку рассыльному и велит мне ждать расписку у трапа.

Сигнальщик на мостике кричит прежде всех.

— С Золотой горы! Наши миноносцы ведут бой с неприятелем. «Баяну» выходить немедленно!

Телеграф отбивает приказ, у яла отпускают фалин.

Я бросаюсь к трапу, но мичман ловит меня поперёк груди, и выслушав объяснение о доставленном пакете и необходимости вернуться, награждает одним насмешливо коротким словом. «Поздравляю».

Пока гребцы наваливаются на вёсла, старшина видит выбираемый трап и разводит руками, но между нами уже вскипает вода от правого винта.

Палуба уходит из-под ног, «Баян» разворачивает нос к проходу, город начинает скользить мимо борта.

Капитан первого ранга Вирен спускается с мостика с калькой из пакета в руке, щурясь воспалёнными после ночи глазами.

— Стужев?

— Так точно.

— Тот самый сухопутный офицер?

— Я должен вернуться на Золотую гору.

Вирен смотрит за корму, где ял уже растворяется среди катеров.

— Вплавь не разрешаю, шлюпку ради вас спускать тоже. На мостике будете мешать, у орудий вас пристрелят свои. Идите в нижний перевязочный пункт. Доктор найдёт применение двум рукам.

Он уже проходит мимо, но оборачивается на звон шпор.

— Снимите. На корабле от кавалерии больше вреда, чем от пользы.

Матрос ведёт меня вниз, и за первой дверью пропадает утро, а за второй исчезает море. Остаются жёлтые лампы, лестницы и дрожь машин, которая входит через подошвы и застревает в зубах, пока «Баян» набирает ход.

В перевязочном пункте пахнет карболкой и нагретой пробкой. Бутыли привязаны к стойкам, тазы к столу, ящик с пилами к переборке. Санитары раскладывают инструменты по белым полотенцам.

Доктор Метцнер оглядывает меня от мокрых сапог до пехотных погон.

— Что у вас?

— Ничего.

— Тогда можете подождать. Ненадолго.

Выслушав приказ Вирена, Метцнер даёт мне журнал и усаживает у входа.

— Фамилия, часть, характер ранения. Если человек без сознания, ищите бирку. Нет бирки, записывайте приметы. Догадки оставьте штабу.

Я кладу на стол карандаш и снимаю шпоры, но носовое восьмидюймовое орудие стреляет прежде, чем они перестают звенеть в кармане.

Внутри корпуса выстрел становится давлением, которое сжимает грудь, ударяет в подошвы и раскачивает лампы. Эмалированный таз срывается с полки, но молодой санитар успевает поймать его коленом.

— Далеко ещё, — говорит Метцнер.

— До чего?

— До нас.

Наверху вступают шестидюймовки, и между выстрелами слышны топот босых ног, скрежет подъёмника боезапаса и гул вентилятора, который втягивает горький пороховой дым, перебивающий карболку.

Переговорная труба хрипит голосом, которому приходится пробиваться сквозь весь корабль.

— Впереди наши миноносцы… семь на ходу… один остановился…

Кто-то у трубы спрашивает название, но ответа нет, и пока наверху семь кораблей идут, а один стоит, карандаш ломается у меня в пальцах.

В прежнем утре «Страшный» лишился хода после попадания в заряженный минный аппарат, но прежнее утро закончилось на первом залпе и теперь остановиться мог любой из восьми.

— Ещё карандаш, — говорит Метцнер.

— Там пятьдесят семь человек.

— На крейсере пятьсот семьдесят три. Число становится человеком, когда его кладут передо мной.

Я надеялся вырвать «Страшный» из истории, как неверную строку из донесения, однако история оказалась прочнее бумаги и согласилась лишь убивать его при свидетелях.

Первый японский снаряд ложится рядом с «Баяном», и хотя столба воды мы не видим, по борту проходит россыпь мелких ударов. Второй взрывается дальше, зато третий ударяет в море так близко, что корпус принимает волну всей скулой, лампы гаснут и в темноте кто-то роняет металлический лоток.

Носовое орудие стреляет снова, и свет возвращается рывком.

Молодой санитар стоит на том же месте, прижимая лоток к животу, когда я спрашиваю его имя, недоверчиво хмурится, но ответить не успевает, потому что в дверь уже вталкивают носилки.

У сигнальщика почти нет нижней челюсти, а поддерживающий её бинт проваливается в рот. Он в сознании, пытается говорить, захлёбывается и бьёт кулаком по носилкам.

Я спрашиваю фамилию и тут же понимаю, что сделал.

Метцнер вводит иглу, санитар разрезает ворот рубахи. Раненый не сводит с меня яростных глаз, пытаясь заставить нас понять хоть одно слово.

Кровь пузырится у него на языке.

Фамилию я нахожу на жестяной бирке, но последняя буква выходит похожей на другую, поэтому я стираю и пишу снова. Если человек умрёт, этой записи предстоит остаться вместо лица.

«Баян» даёт бортовой залп.

В ушах остаётся ровный писк. Я вижу, как Метцнер отдаёт распоряжения, как раненый выгибается на клеёнке, но слова возвращаются лишь вместе со скрежетом и протяжным воем металла. Ответный снаряд, разорвавшийся у носового каземата, перебил паровую трубу, поэтому санитары перехватывают матроса с обваренной грудью, следом несут ещё двоих, а пустые строки журнала исчезают, пока новый залп не заглушает крики.

— Врача в носовой каземат! — кричат с трапа.

Метцнер хватает сумку и кивает мне.

— Носилки умеете держать?

— На суше.

— Здесь та же земля, только хуже закреплена.

Мы поднимаемся навстречу дыму, а на площадке матрос, прижавшись щекой к железу, хватает меня за штанину, когда я пытаюсь перешагнуть.

Снаряд разорвался у порта, не пробив брони, и броня ответила внутрь заклёпками, обломками щита и прицела. Само орудие осталось на месте, зато людей вокруг него разбросало по каземату.

Комендор у переборки держит живот обеими руками, заталкивая под китель светлые скользкие петли. Рядом номер подачи шарит обрубком руки по палубе и зовёт потерянную фуражку.