О первой беременности я узнала через полгода после свадьбы.

Новость сообщила госпожа Мирена за завтраком.

— Двое, — сказала она, внимательно смотря на меня.

Я чуть не подавилась чаем.

— Кого двое?

— Детей.

Северин уронил ложку. Дом восторженно распахнул все шкафы.

Из стены появилась госпожа Брунна.

— Я знала! Ваши кульбиты в спальне не могли так долго оставаться без последствий!

— Госпожа Брунна!

— Что «госпожа Брунно»⁈ Мне нужно готовить детскую.

«Две детские», — возразил дом.

Северин всё ещё молчал.

Я повернулась к нему:

— Что у тебя с лицом?

— Я пытаюсь осознать масштабы своего счастья — медленно произнес он, глядя на меня сияющими глазами.

— Для начала можете меня поздравить.

Он обошёл стол, опустился передо мной на колени и осторожно положил ладонь мне на живот.

— Ты счастлив? — спросила я.

— Больше, чем считал это возможным…

— Тогда не смотри на меня так испуганно.

— Я сражался с гончими, закрывал нестабильные переходы и ходил по Восьмому пути. Но никогда… Никогда не испытывал таких сильных эмоций…

Он рассмеялся и поцеловал меня.

Дом уже переставлял мебель на втором этаже.

«Нужны две колыбели».

— Верно.

«Понадобится больше комнат».

Как выяснилось позже, он был совершенно прав.

Эпилог

Через девять лет Медовые Ключи невозможно было узнать.

От прежней усадьбы с протекающей крышей остались только старые стены, упрямый характер и неискоренимая привычка жаловаться на трубы. Я подозревала, что дому просто нравилось наблюдать, как Северин откладывает государственные дела, снимает парадный мундир и вместе с мастерами отправляется разбираться с очередным подозрительным стуком в стене.

Поместье давно перестало быть местом, куда люди приезжали из жалости или любопытства.

Дом полезных услуг превратился в крупную мануфактуру. В мастерских трудились десятки людей. Наши ткани, мёд, целебные настои и мыло на медовой воде продавались по всему королевству. За некоторыми узорами выстраивалась очередь из столичных модниц, а купцы заранее заключали договоры на будущие поставки.

Я внимательно проверяла все расчёты, не позволяла завышать цены для местных жителей и каждый месяц откладывала часть дохода на ремонт домов работников. Хорошая хозяйка должна была думать не только о сундуках с золотом. Люди охотнее трудились там, где их не считали расходным материалом.

Впрочем, сундуки с золотом мне тоже нравились.

Гостиница возле портальной станции приносила столько денег, что я выкупила соседние земли и заложила новый фруктовый сад. Весной его склоны покрывались бело-розовым цветом. Когда ветер дул со стороны реки, лепестки кружились над дорожками, оседали на крышах и прилипали к детским волосам.

В такие дни я иногда останавливалась посреди двора и просто смотрела вокруг.

В первой жизни мне всегда было некогда. Нужно было работать, растить детей, считать деньги, решать чужие проблемы и заботиться о том, чтобы никто не остался голодным. Счастье существовало где-то рядом, но я замечала его лишь задним числом — на старых фотографиях, в воспоминаниях о детском смехе или в случайном запахе давно знакомых духов.

Теперь я научилась останавливаться.

Научилась замечать тёплую ладонь мужа на своем плече, запах свежего хлеба по утрам, солнечные пятна на полу и радостный гул дома, когда вся семья собиралась за одним столом.

Северин по-прежнему возглавлял королевскую службу путей, но большую часть дел вёл из Медовых Ключей. Во дворец он отправлялся по утрам и неизменно возвращался к ужину. За девять лет он не пропустил ни одного дня рождения детей и ни разу не заставил меня ждать, если заранее обещал быть дома.

Иногда вместе с ним приезжал король.

Его величество полюбил наши пироги и однажды попытался прибыть без предупреждения. Дом запер его в прихожей и не выпускал до тех пор, пока я лично не подтвердила, что гостя можно впустить.

Король воспринял случившееся на удивление спокойно. Он только заметил, что приятно знать о существовании места, где правила одинаковы для всех.

Но после этого визиты стали согласовываться заранее.

Венн коротал свои дни в тюрьме под наблюдением бдительной охраны. Его магия исчезла вместе с доступом к Восьмому пути. Тайные переходы закрыли, сообщников осудили, а центральную печать дворца перенесли в место, о котором не сообщили даже мне.

И правильно сделали.

Некоторые двери лучше держать закрытыми. Особенно если за ними хранятся государственные тайны, опасные артефакты или чужие семейные письма.

От Рейнара иногда приходили жалобы.

В Ветреных Пустошах плохо рос виноград, а Марта регулярно напоминала супругу о штрафах за публичные оскорбления. Судя по почерку, первое письмо он писал в гневе, второе — в отчаянии, а третье представляло собой почти искреннюю просьбу объяснить, почему все женщины в его жизни оказались настолько бессердечными.

Я не сочла нужным отвечать. Для некоторых людей молчание полезнее любых объяснений. К тому же у меня хватало собственных забот.

Сначала родились близнецы — Галина и Арден.

Нашу истинную связь с Северином хранители по-прежнему называли частичной из-за моего иномирного происхождения, поэтому даже целители не были уверены, смогу ли я выносить детей. Когда госпожа Мирена обнаружила, что это двойня, Северин несколько минут молча смотрел на неё, словно пытался осмыслить особенно сложную схему портальных переходов.

Страх не покидал его до самых родов.

Он прятал его за спокойствием, но я чувствовала тревогу через нашу связь. Неполную, странную, соединявшую две души из разных миров, — и всё же настоящую. В самые тяжёлые месяцы я просыпалась по ночам и обнаруживала его ладонь на своём животе. Северин прислушивался к движениям детей и будто убеждался, что они по-прежнему рядом.

В день рождения близнецов он впервые заплакал при мне.

Всего несколько слезинок скользнули по его лицу, когда ему дали подержать дочь. Он даже не попытался скрыть это. И именно тогда я окончательно поняла, что судьба не ошиблась, связав нас, пусть и не смогла сделать эту связь такой же безупречной, как у уроженцев этого мира.

Через два года на свет появилась Брунна.

Назвать дочь в честь призрачной экономки предложил Северин. Госпожа Брунна после этого три дня делала вид, что совершенно не растрогана. Но каждую ночь она тайком охраняла детскую.

Потом родился Мартин, а ещё через год — маленький Северин, которого все называли Севой, кроме отца. Герцог считал уменьшительное имя сына недостаточно солидным. Сам Сева на это внимания не обращал и представлялся полным именем только тогда, когда собирался требовать вторую порцию сладкого.

Пятеро детей создавали столько шума, что даже живой дом временами просил тишины.

Он жаловался на рисунки на стенах, игрушки в коридорах и крошки в библиотеке, однако я ни разу не видела, чтобы поместье по-настоящему рассердилось на своих маленьких хозяев. Стоило кому-нибудь из детей попросить тайную лестницу, дополнительное окно или дверь прямо в кладовую, как стены начинали подозрительно двигаться.

Однажды дети разрисовали детскую золотой краской.

Дом долго не желал признаваться, откуда они её взяли.

Манипулировать домом дети научились раньше, чем ходить. А дом, в свою очередь, научился их баловать.

Леон приезжал к нам каждое лето. Он рос спокойным и серьёзным мальчиком, совершенно не похожим на отца. Первое время держался настороженно, словно боялся занять чужое место. Мне пришлось не раз объяснить ему, что любовь растёт вместе с числом людей, которых мы впускаем в сердце.

Северин учил его фехтованию, я — математике. Дом показывал тайные ходы, предварительно взяв с ребёнка обещание не пускать туда взрослых.

Марта тоже менялась. Её письма становились увереннее, а просьб о помощи, как в первые годы, в них почти не осталось. Она научилась управлять поместьем, защищать интересы сына и не позволять Рейнару распоряжаться её деньгами. Сдружиться с ней до конца я не смогла, но больше не испытывала к ней злости.