Это была манипуляция. Он наблюдал за ней даже сейчас, чтобы оценить эффект. Но ради всех богов, как же глупо ей хотелось ему верить.

Она уставилась на свои сапоги.

— Я всё равно не выбираю тебя.

— Разумеется. — В его глазах вновь заплясало веселье, он вернул ей нож. — Оставь себе. Это был точный бросок.

— Каждый сборщик снежного винограда учится метать ножи. Это было…

— Ничего особенного? — сухо закончил он, кивнув в сторону выхода. — Пойдём, Проситель Сарай. Правосудие ждёт. Нам предстоит совершить ещё очень много «ничего» до полудня.

Она смотрела на изгиб его губ, на брызги крови на скуле. И всё сложилось воедино в оглушительной тишине. Сила, запертая у неё в голове, перестала биться о прутья своей клетки, потому что она наконец всё поняла.

Возможно, только возможно, было не так уж важно, ищет ли он справедливости или просто хочет найти повод для убийства. И, может быть, боги презирают её куда сильнее, чем она могла себе представить. Потому что этот безумец, которого она поклялась погубить, был именно тем, о чём всегда молили самые отчаянные и израненные уголки её души.

А он всё ещё продолжал скрывать, что был там, в ту ночь, когда она Пала.

Зачем он был там в ту ночь?

Этот вопрос терзал Сарай на протяжении двух недель судебных разбирательств. Она доводила себя до грани истощения, поддерживая свечение нихумба и зоста на своей армилле и пытаясь примирить в уме образ человека, который яростно и жестоко заботился о своём Квартале, с тем, кто приказал изуродовать ей лицо. Но Кадра оставался пугающе непостижимым.

Потому что он попросту не лгал.

За две недели он отрубил руки человеку за домашнее насилие, заклеймил лицо работорговца, который калечил маленьких девочек для продажи в дома увеселений — а затем, для верности, кастрировал его, — и проследил, чтобы отпрыска знатного рода высекли до глубоких ран на спине за издевательства над престарелым слугой. Но при всём этом он никогда не прибегал к тем невинным неправдам или приукрашиваниям, которыми изобилует любая беседа. Он отправлял людей к Смерти в мгновение ока, но сама по себе ложь, по-видимому, была для него анафемой.

Не то чтобы у него были проблемы с тем, чтобы «прочитать» её. Каждый день после суда его глаза сужались, когда она собирала вещи и спешила прочь в башню Аоран, прежде чем нихумб начинал гаснуть. Она не сомневалась, что его потусторонняя интуиция чувствовала: она что-то скрывает. Но по подозрительному милосердию богов он не поднимал этот вопрос.

Нихумб также делал невозможными визиты в Зал Архивов. Поддержание иллюзии и зоста во время сотен слушаний забирало столько магии, что к концу дня сил не оставалось, а архивариусы запрещали выносить опечатанные записи для чтения вне стен зала. Расследование смерти Йовиана и того предательского преступления, которое он мог совершить, зашло в тупик: стражники Кадры прочёсывали окраины Эдессы в поисках матери Ливии, но безрезультатно. Всё это оставляло её без подозреваемых, кроме Кадры и Гильдии Металлов, без доказательств и мотивов, без возможности довериться Цисуре, не вызвав у той паники, и без Тетрарха, которому она могла бы верить.

Краем глаза Сарай наблюдала, как Кадра провозгласил, что соседка истца, отравлявшая её колодец, должна немедленно выпить несколько чаш воды из него. Толпа взревела, одобряя приговор. Она вздохнула, осознав, что часть её души тоже согласна с этим. Четыре года одержимости местью действительно почернили её душу. Ради Сдержанности, я звучу совсем как Цисуре.

Она смутно отметила, как кричащую соседку насильно поят отравленной водой. Зачем ты был там в ту ночь, Кадра? Она находилась рядом с ним достаточно долго, чтобы понять: он не действует без причины. Даже если он кровожадный садист.

— Проситель Сарай? — Гай прервал её мысли, обратив внимание на лужу чернил, которая расползалась вокруг чернильницы, пока она в сотый раз макала туда перо. — Вердикт?

Хавид. Она вывела последнюю строку и подождала, пока чернила высохнут. — Почему мы заканчиваем так рано?

Он прочистил горло. Несмотря на то что в общении с ней он по-прежнему оставался сух, он был менее враждебен, чем другие стражники. — Тетрархия собирается через шесть часов. Даже Тетрарху Кадре нужен отдых.

Она свернула приговор. — Что-то случилось?

— Нет-нет. Каждые три недели Тетрархия встречается, чтобы определить, какие дела представляют национальную важность, и назначает для них слушания в Аэквитасе перед всеми четырьмя правителями. Но, если честно, это занимает только первый час, — доверительно сообщил Гай. — Остальное время они тратят на то, чтобы копаться в делах друг друга в своих Кварталах.

— Значит, они не сотрудничают, а грызутся?

Гай пожал плечами:

— Если бы они во всём соглашались, у нас была бы диктатура.

Она подняла чернильницу в знак согласия.

— Мне также велели передать это. — Он помедлил, прежде чем извлечь квадратный лист пергамента цвета слоновой кости с серебряным обрезом. — Мне сказали, что другие Просители будут в таверне недалеко от места встречи Тетрархии, если вы пожелаете к ним присоединиться.

Развернув квадрат, Сарай улыбнулась аккуратно выведенному приглашению Цисуре: «Приходи выпить!»

— Боги, да!

Было странно оказаться по другую сторону стойки в таверне.

Сарай поблагодарила измотанную подавальщицу, когда та поставила амфору вина на их стол. Глаза женщины расширились, когда она скользнула взглядом по разнообразию одеяний — на спинках их стульев висели мантии: Хариона — различных оттенков синего, Анек — багрово-бронзовые. Цисуре всё ещё была в своём цвете слоновой кости с серебром, а Сарай — в чёрно-золотом, хотя лишь потому, что её магия была настолько на исходе, что иллюзия покрывала только лицо, шею и руки. Наверное, ей не стоило приходить, но, ради Сияния, ей был необходим отдых.

— Сиськи Сдержанности, наконец-то, — проворчал Харион, опустошая амфору в свой кубок. Сделав глоток, он блаженно вздохнул. — Теперь мне не хватает только женщины.

— Удачи. — Анек отодвинула свой кубок, когда он попытался его наполнить. — Мне завтра понадобятся ясные мысли.

— Будто Кассандана не напивается. Тетрархи, небось, сами в загуле на этих встречах. — Харион вгрызся в куриную ножку. — Клянусь Мудростью, эти дела были просто идиотскими. Стороны лгут мне в лицо, а когда я разоблачаю их, начинают рыдать. Ни у кого из них ни капли мозгов.

Зато они не ставят под сомнение твои выводы. Не было ни дня, чтобы кто-нибудь не попрекнул её отсутствием образования или не отпустил едких замечаний о её поле. Эти слова по большей части отскакивали от неё. Но вот сплетни она терпеть не могла.

В Квартале Кадры придумали массу причин, почему она живёт в башне Аоран, и все они сводились к сексу. Добровольному, принудительному — где он выступал в роли жертвы, — и просто отвратительному (одна из теорий была замешана на внутренностях). То, что она работала по пятнадцать часов в день, читая петиции и делая заметки для утренних заседаний, видимо, не имело значения.

— Письма такие скучные, — простонала Цисуре. — Тетрарх Аэлиус говорит, что я должна читать его, чтобы понимать, чего хочет Ур Динье, но они такие сухие.

Сарай пожала плечами:

— Мне они нравятся.

В дополнение к петициям Тетрархи получали вопросы права и политики со всей страны. После того как она аргументированно выступила за помилование дезертира, насильно призванного в армию, Кадра вручил ей целую стопку.

«Тетрарх Кадра, они не хотят ответа от меня».

«Они хотят реакции. Как повысить налоги. Как освободить самих себя от этих налогов, — лаконично ответил он. — Ты будешь справедливой».

«Меня же со свету сживут», — пробормотала она, но неохотно ответила на пару вопросов. Никто не жаловался. Пока что.

Цисуре игриво толкнула её локтем: