— Всё в порядке, — безжизненно перебила Сарай. Навык, оттачиваемый годами, потерянный в одну ночь. — Я всё ещё могу залечить порезы и тому подобное. Просто… ничего более серьезного.

Глаза Цисуре наполнились слезами. Она склонилась над их соединёнными руками. Последовавшее молчание было тяжёлым, наполненным воспоминаниями о годах, когда они вместе залечивали свои раны, оставленные Марусом. Сарай тоже хотела бы оплакать это. Но она слишком долго хоронила в себе боль. Она не знала, с чего начать её выкапывать.

— Боги дают и боги забирают, — Цисуре вытерла лицо. — Если бы ты не потеряла целительский дар, ты бы не подумала искать нихумб или не достигла бы такого мастерства в Троице. Ты здесь, — горячо произнесла она. — Не потеряй то, что у тебя есть, оглядываясь назад. — Их сцепленные руки дрожали. — Пообещай мне. Клянись Эльсарами.

Сарай закрыла глаза. Я не могу, — сказала она богам.

— Клянусь, — солгала она. Прости меня.

Спустя долгий миг Цисуре разжала пальцы и наблюдала, как Сарай снова создаёт иллюзию.

— Пойдём, устроим тебя.

Выйдя из ниши, они оказались в тени Лисранской башни. Огромная статуя Леди Мудрости, богини-покровительницы Просителей, обнимала основание здания из красного известняка, размахивая пером в одной руке, молотом в другой и с мечом на бедре. Поэтесса, ремесленница и воительница. Судя по наслоениям воска у подножия, этот мраморно-ювелирный страж башни видел уже не менее века пламенных молитв.

— Красиво, правда? — с благоговением произнесла Цисуре.

Скорее, вычурно. Даже самый маленький из рубинов, инкрустированных в эфес меча богини, мог бы кормить Сарай пару лет.

— Красиво, — отозвалась она, промедлив самую малость, и глаза Цисуре сузились.

— Постарайся звучать искренне, хорошо? Ты слишком прямолинейна.

В Арсамее ей говорили то же самое. Цисуре сама была воплощением экспрессии. Но о Сарай говорили иначе: «слишком тихая», «горькая». И они не ошибались. Рабский труд за гроши научил её, что эмоции лучше скрывать, мнение — это обуза, а мечты — для богатых.

Она криво усмехнулась.

— Последние несколько лет я в основном говорила только «certo»² и «спасибо».

— «я воздаю тебе благодарность», — поправила её Цисуре. — Тетрархи и их Просители используют древний язык при любой возможности. Речь простолюдинов не подобает нашему статусу.

Сарай моргнула.

— Но ведь мы служим этим самым простолюдинам.

— Это не значит, что мы должны им подражать. — Лицо Цисуре просияло. — А ведь ты так скоро встретишься с Тетрархией! Тебе понравится Облачение.

Сарай поморщилась. Облачение было не просто церемонией, где Проситель получал мантию своего Тетрарха. Проходившее в Амфитеатре Эквитас, высшем суде страны, оно было отличным шансом для граждан и сплетников составить первое впечатление о каждом новом Просителе.

— Полагаю, мне придётся практиковать этот хавидский древний язы… — она вскрикнула, когда Цисуре отвесила ей подзатыльник.

— Следи за языком! Ты скоро станешь Просителем. Веди себя соответственно. — Её волосы вспыхнули нимбом под светом ближайшего светильника, и Сарай не смогла сдержать смех. Всегда святая солнечность в противовес мрачной луне Сарай.

— Поверь, даже Тетрархи ругаются. Что за жизнь без случайного «дерьмо» или «бля…» Ай! — Она потёрла бок, куда Цисуре ткнула её локтем.

— Возможно, Кадра и ругается, но остальные следят, чтобы их слова были чисты, как лилии, и мы будем так же. — Цисуре поджала губы, вызывая её на спор.

— Слушаюсь, госпожа, — проворчала Сарай. — А есть какой-то Тетрарх, на которого ты положила глаз?

— О, у нас нет права выбора. — В её смехе проскользнула нервозность. — Давай получим твою форму в Ночной Канцелярии. Если после Облачения выдастся минутка, я покажу тебе Эдессу.

Сарай подтолкнула её локтем. — Мне казалось, ты говорила, что я не найду здесь друзей.

— У тебя всегда буду я. — Цисуре широко улыбнулась. — А вот и мы. Башня Лисран.

Северо-запад. Шаги Сарай замедлились. Север.

Медленно её взгляд скользнул вправо, к увенчанной шпилем колонне в нескольких милях отсюда, которая словно угрожающе взирала на неё, узнавая. На мгновение она снова стала четырнадцатилетней, лежащей в собственной крови под хлещущим дождём. Она подняла глаза на балкон наверху. Сто восемьдесят семь футов падения. Она не должна была выжить. Она не должна была помнить ничего из этого.

Но она помнила достаточно. Агонию, когда целители собирали её по кускам. Отчаяние, когда вигилы через три дня прекратили расследование, запечатали её дело и вышвырнули её из Эдессы.

В груди вспыхнула решимость. Четыре года назад кто-то в этом городе желал её смерти.

И, клянусь всеми богами, она заставит его заплатить.

Сухой смешок. Скрежет сапог по камню.

— Если бы это было правдой. — Мужчина с красивым голосом отошёл от неё.

Не уходи. Её губы беззвучно сложились в эти слова. Она не знала, почему умоляет, просто верила, что он её услышит.

Она заставила пальцы пошевелиться там, где они лежали в нескольких дюймах от его сапог. Костяшки дёрнулись, и боль вспыхнула в руке, стреляя прямо в череп. Её единственный здоровый глаз закатился, кровь заполнила ноздри, сочилась из приоткрытого рта…

Сарай распахнула глаза. Свалившись с кровати, она вцепилась в туалетный столик, тяжело дыша, пока зрение не прояснилось. Лицо в зеркале было измождённым, глаза — лихорадочными, а тонкие коричневые шрамы выделялись рельефом, словно кто-то склеил тысячи кусочков и не потрудился скрыть швы. Она онемевшими пальцами ощупала черты, которые до сих пор казались чужими. Целитель, восстановивший её лицо, не стремился к сходству с оригиналом — факт, который давал жителям Арсамеи массу поводов для насмешек. Даже её глаза из чёрных стали неестественно золотыми.

Могло быть и хуже. Если не считать шрамов, лицо было вполне обычным. Но она видела достаточно испуганных взглядов в таверне Кретуса, чтобы понять: большинство людей видят лишь шрамы.

«Если бы это было правдой». Её зубы скрипнули при воспоминании об этом красивом голосе. Очертания Сидранской башни проглядывали сквозь грязное оконное стекло, словно призрак на краю зрения. Она отвела взгляд и выругалась, прежде чем заставить себя посмотреть на неё снова. С этого момента ей нужно играть роль нормального человека. А нормальные люди не впадают в панику при виде Сидранской башни.

Утренний воздух ерошил её волосы, когда она вышла на балкон. По иронии судьбы, ей досталась самая высокая комната в Лисранской башне. Сарай вцепилась в перила, когда плитки под ногами, казалось, качнулись. Высота. Первый страх, который она обрела после Падения.

Подняв взгляд, она впитывала залитые солнцем залы Академии, каменные переходы и зелёные внутренние дворы — свидетельство того, что одарённые агромаги³ трудятся круглосуточно, поддерживая процветание территории. Пятидесятифутовые стены отделяли центральную цитадель от Эдессы, прерываясь воротами башен. Ниже лежали широкие центральные дороги, петляющие через четыре квартала города, каждый из которых был назван в честь правящего им Тетрарха: Элия, Тулла, Кассанданы и Кадры. Сарай не могла поверить, что вскоре встретится с ними.

Она влила силу в нихумб, шрамы исчезли, стоило нити красного света войти в мерцающую руну. Иллюзия продержится, пока руна не станет ярко-алой, предупреждая, что она истощила свой запас магии. Смыв в купальне дорожную пыль и, как ей казалось, изрядный слой ороговевшей кожи, она облачилась в гендерно-нейтральную форму, которую носят Кандидаты — поверх неё после церемонии Облачения наденут мантию Тетрарха: иссиня-чёрная, строгого кроя, с пуговицами от воротника до талии, откуда юбка расширялась, едва касаясь брюк, заправленных в сапоги. Заплетя волосы в косу, она уставилась на неузнаваемую фигуру в зеркале. Впалые глаза, но полная достоинства. Не подавальщица. Не жертва. Проситель.