Цисуре прикусила губу.

— Ты уверена?

Сарай замерла.

— Что?

— Я не сомневаюсь в тебе! — быстро добавила Цисуре. — Я лишь хочу сказать, что Туллус задел твою шею у Хельвуса, помнишь? Возможно, он случайно нанёс ожоги, а ты не заметила. Вы оба были в состоянии шока, это объяснимо.

Сарай задалась вопросом, не спит ли она. Это должно было быть сном, потому что всё происходящее не имело никакого смысла.

— Цисуре, я не лгу.

— Я не говорю, что ты лжёшь! Но тебе сейчас так тяжело. Ты запуталась.

— Я не запуталась! Я чувствовала, как он выжигал мою кожу по приказу твоего Тетрарха!

По лицу Цисуре пробежала тень нетерпения. — У Тетрарха Аэлиуса не было причин это делать. Ты всё равно собиралась согласиться на обыск башни Кадры. — Когда Сарай промолчала, глаза подруги сузились. — Разве нет?

— С чего бы мне это делать после того, как Аэлиус…

— Тетрарх Аэлиус! — Цисуре возвела глаза к небу, моля о терпении. — Если кто и сжигает людей заживо, так это Кадра. Он мог сделать это с тобой и обманом заставить думать, что это был Туллус.

Сарай смотрела на свою старейшую подругу, и внутри неё рождалось нечто горькое, но она не давала этому чувству выплеснуться наружу. Потому что это означало бы признать правоту Цисуре.

— Ты мне не веришь, — наконец произнесла она. — Можешь приукрашивать это как угодно, но правда в том, что ты скорее поверишь тому монстру, которому служишь, чем мне.

Цисуре побледнела от пугающего спокойствия её голоса.

— Я объективна. И давай не будем тыкать пальцами в того, кто на самом деле служит монстру.

— Верно, — глаза Сарай защипало от слёз. — Вот только я своего не выбирала. — Цисуре напряглась. — Я не приходила в Великий храм Эльсар, чтобы поклясться стать Просителем какого-то скользкого лжеца, и не врала своей глупой, изуродованной шрамами подруге за тысячи миль отсюда каждый божий день на протяжении четырёх лет. — Её голос креп, пока каждое слово не превратилось в рычание. Несколько стражников неподалёку с опаской покосились на них.

Цисуре побелела.

— Кто тебе сказал?

— Это должна была сказать ты!

— Я не хотела, чтобы ты чувствовала себя плохо! — крикнула в ответ другая девушка. — Ты была сломлена. Уничтожена. Как я могла сказать тебе, что у меня всё получается куда лучше, чем у тебя когда-либо могло получиться?

У Сарай перехватило дыхание.

— Ты думала, я буду завидовать тебе?

— Разве ты не завидовала всегда? — голос Цисуре дрогнул. — Ты только и говоришь, что о бедности и неравенстве…

— Потому что это была моя жизнь, и она остаётся такой! Я только что пережила побои и ожоги…

— Вот о чём я и говорю! — глаза Цисуре пылали от гнева. — Ты невыносима! Даже когда Марус бил меня и заставлял быть «самой талантливой дочерью, о которой только можно просить богов», тебя всё равно бесило, что у тебя не такая жизнь, как у меня, верно? Но теперь, когда ты здесь, неужели ты не видишь, почему у тебя было так мало? Ты ни во что не ставишь вековые законы и общественный порядок. Это последствия! Я никогда не верила в твои глупые фантазии о том, чтобы разрушить всё до основания, и никогда не поверю. Я надеялась, что ты перерастёшь это, но ты всё ещё застряла в роли жертвы.

— Так вот что ты обо мне думаешь. — Голос Сарай сжался от боли. — Что ж, я рада, что ты наконец это высказала. Должно быть, тяжело было носить это в себе все эти годы. И ты ещё говоришь, что это я держусь за свой гнев.

Цисуре отшатнулась, словно её ударили по лицу.

— Я… — казалось, она наконец осознала, что именно сказала. — Сарай, я…

— Я оставлю скутумы в покое. — Эта ложь родилась из глубокого колодца её застарелой ярости, и когда она сорвалась с губ, Сарай не почувствовала вины. — Я не хочу сражаться. Передай Аэлиусу, что у меня будет кое-что для него до начала суда.

На лице Цисуре появилась потрясённая улыбка.

— Клянусь Мудростью, ты наконец образумилась. — Она крепко обняла её. — Сарай, я так рада, что ты всё поняла. Оказалось, нужно было всего лишь немного поспорить.

Освободив её с влажным смешком, Цисуре устремила взгляд куда-то ей за спину и преобразилась — её лицо стало хищным. — Осторожно, вот и «монстр». Скоро увидимся?

Глядя на возбуждённую улыбку подруги, Сарай задалась вопросом, как Кадре это удаётся? Никаких любовников. Никакой лжи. Никаких слабостей. Сейчас она отдала бы всё, чтобы быть такой же.

— Конечно, — вяло отозвалась она. Её тело казалось ей чужим. По крайней мере, Цисуре убедит Аэлиуса и Туллуса, что она сломлена.

Она тщательно приняла невозмутимый вид, прежде чем подойти к Кадре и их коням, но его пронзительный взгляд не упустил ничего. Он переключился на Цисуре, и в его глубине зародился лёд. Прежде чем он успел подойти — а он наверняка разорвал бы ту на куски, — она встала у него на пути.

— Я готова ехать домой. — Произнеся это, она поняла, что никогда раньше не называла Аоранскую башню «домом».

Гнев на лице Кадры угас. — Конечно.

В одно мгновение она оказалась подхваченной и опущенной в седло Каэлума. Он плавно вскочил на своего коня. Лавируя в толпе, они покинули Эквитас и в полном молчании добрались до Аоранской башни. Приняв руку Кадры, чтобы спешиться, она вместе с ним принялась чистить лошадей, стараясь не вздрагивать каждый раз, когда гневные эпитеты Цисуре всплывали в памяти, преследуя её.

— Тебе придётся рассказать мне, как ты это делаешь, — сказала она спустя какое-то время. — Ограничиваешь круг тех, кому позволено входить в твою башню. Отказываешься от развлечений во всех домах удовольствий Ур Динье. И всё в таком духе.

Он не стал уклоняться от ответа. — Любовники — это обуза. У каждого есть своя цена. — Перейдя ей за спину, он помог чистить Каэлума. — Легче справляться со своими нуждами самому, чем перекладывать их на других.

Её щётка замерла в гриве лошади, внезапно атакованная образами его полуобнажённого тела в халате, его рук в спальне, пота, стекающего по его шее, когда он…

— Большинство людей не против, если их немного… переложат на других, — заикаясь, произнесла она.

— Пусть их, — голос его звучал абсолютно равнодушно.

— Аэлиус мог бы подставить тебя даже без реального акта. Человек мог бы просто… включить воображение. — Её щёки горели так, что на них можно было жарить яичницу.

— Ах, боги наградили меня весьма приметным родимым пятном. Это обвинение легко опровергнуть, даже если придётся показать публике мой…

— Ты… — Она развернулась к нему, с ужасом осознавая, что стала пунцовой. Она нахмурилась на смех, который он едва сдерживал. — Ты не должен обладать чувством юмора, — выпалила она, словно это было обвинением. — Ты — сплошная кровь и ужас.

Он одарил её кривой ухмылкой, которая выбила её из колеи ещё сильнее. — Звучит так, будто я невыносим.

Она чуть было не сказала это вслух. Что он и есть такой. И тут в памяти всплыли слова Цисуре: «Ты невыносима». Её улыбка увяла. Камень в сердце стал ещё тяжелее.

— Спокойной ночи, Кадра.

Внимательно глядя на неё, он кивнул и последовал за ней в Аоранскую башню. Тонкая полоска лунного света освещала их путь, проецируя их тени рядом. Бок о бок.

В любой другой день она была бы в состоянии ступора от мысли, что её единственная подруга так низко её ценит. Но сейчас она находила убежище в том факте, что в Ур Динье есть хотя бы один человек, который не считает её легковерной или вечно злой. Тот, кто видит в ней силу, доверяет её суждениям и находит мощь в её ярости.

— Спасибо, — прошептала она человеку рядом.

И если она вытерла глаза чуть больше раз, чем стоило, он не проронил ни слова.

Дождь с грохотом обрушивался на землю под голубоватым сиянием Силуна, превращая пейзаж за пределами Аоранской башни в размытое пятно из полуночного мрака и раскатов грома.

Её душевная боль от колкостей Цисуре переплелась с тысячей тревог. Ордер Аэлиуса, суд… Кадра. Сарай взглянула в окно, зная, что он там, под дождём, промокший до нитки, метающий молнии обратно в небо. Она задавалась вопросом, как часто он касался самой Смерти, видел ли он когда-нибудь, как молния пронзает землю, и справится ли он, если ему придётся изменить её путь.