— Прекрати! — выпалила она. — Заставь это прекратиться!

— Разве я не говорил, что это будет подарок, который ты сделаешь себе сама? — Серебряные глаза Дрейвена стали холодными и пустыми, как новые монеты. — Увы, так и должно быть, поскольку я не могу быть с тобой лично.

— Подожди… остановись! — выдохнула Минверна, когда серебряный кинжал начал продвигаться к её глазу. Но руки отказывались ей повиноваться.

Дрейвен холодно усмехнулся.

— Не сопротивляйся, дорогая. В конце концов, это опыт, выпадающий раз в жизни — смерть всегда такова.

Кинжал внезапно ускорился, пронзив воздух серебряным размытым пятном, которое закончилось тьмой. Боль взорвалась, когда глаз лопнул. Минверна закричала, но звук вышел странно приглушённым.

— Ну-ну. — Дрейвен усмехнулся ей в ухо, и она осознала: призрачная рука прижата к её рту. Ощущение было словно от чего-то мёртвого и гнилого, прижатого к губам. — Нельзя, чтобы тебя нашли, пока дело не закончено, — пробормотал он. — Что ж, продолжай.

Он сделал жест свободной рукой, и Минверна почувствовала, как её рука сжимается на прохладной рукояти, готовясь снова двинуться вперёд. Внезапно её затопило знакомое чувство — чувство силы, которой её так недавно лишили.

Зрение в её единственном оставшемся глазу внезапно стало изумрудным, пока всё не приобрело зеленоватый оттенок.

— Дрейвен, — воскликнула она, и голос был не её собственным.

Призрак внезапно перестал смеяться.

— Это ты, богиня? Чего ты хочешь? Я думал, ты больше не говоришь через эту.

— Даже разбитый сосуд может сослужить какую-то службу. Я говорю тебе ныне, Дрейвен из Орды, что я ведаю о твоих желаниях, и ты не преуспеешь.

Губы Дрейвена искривились в усмешке.

— Ты имеешь в виду, что надеешься, что я не преуспею. Ибо если преуспею, не останется никого, кто бы тебе поклонялся. — Он нахмурился, глядя на неё. — Кроме того, неужели ты забыла пророчество, которое сама изрекла при моём создании? Что никто — мужчина или женщина, рождённые женщиной, — не сможет одолеть меня?

— Я хорошо помню тот день. — Голос богини, звучавший из уст Минверны, был тихим и печальным. — И как счастлива я была иметь тебя рядом. Мы оба были счастливы, сын мой… пока ты не променял свою душу и свои крылья на проклятие и ненависть.

— Променял их на свободу, хочешь ты сказать, — фыркнул Дрейвен. — Почему я должен оставаться с тобой, всегда вторым после тебя, когда мог править собственным царством?

— Царством тьмы, ненависти и отвращения. Царством зла. Орда, которую ты создал, — не истинные создания — они не могут быть таковыми, ибо у них нет душ.

— Они в них не нуждаются, — отрезал Дрейвен. — Я вовсе не скучаю по своей. Она лишь наполняла меня чувством вины и раскаяния — это был инструмент, который ты использовала, чтобы контролировать меня.

— Правда, что те, у кого нет душ, не могут чувствовать вины, но они не могут чувствовать и любви. Эмоции, которую я в избытке дарую всем своим созданиям.

— Совершенно излишне, уверяю тебя, мой дорогой создатель, — сухо сказал Дрейвен. — Человеку вовсе не нужна любовь, чтобы наслаждаться жизнью — не когда во всей этой необъятной вселенной столько иных удовольствий. — Он ухмыльнулся. — Например, сокрушать врагов под своей пятой и наблюдать, как они корчатся, словно раздавленные жуки.

— Не заходи так далеко, Дрейвен. Я любила тебя как сына, но если ты попытаешься причинить вред моим другим детям, я велю уничтожить тебя.

— Каким образом? — фыркнул Дрейвен. — Я знаю твои ограничения и запреты. То, как ты должна позволять своим «детям» решать свои проблемы почти без помощи. Как мало тебе дозволено вмешиваться, особенно в дела масштабные. К несчастью для тебя, я недоволен правлением издалека. Я предпочел бы быть в гуще событий, чем смотреть со стороны. — Он ухмыльнулся. — Но ты и так это знала. Именно поэтому я и ушёл в первую очередь.

— Да будет так. — Голос богини стал холодным и ужасающим. — Я вижу, ты полон решимости, что между нами будет война. Но помни, Дрейвен… помни, чем закончилась последняя война. Я надеялась, что ты чему-то научишься за свою тысячелетнюю изоляцию, но вижу: ты так и не сделал выводов.

— О, я научился, ещё как, — выплюнул Дрейвен, его серебряные глаза сверкнули. — Я научился ненавидеть тебя ещё сильнее. Это урок, который я не забуду вовек.

— Прощай же. Я не стану снова пытаться вразумить тебя.

Изумрудный свет в единственном здоровом глазу Минверны угас, оставив на его месте тусклый, светло-коричневый шар.

— Что… что случилось? — выдохнула она.

— Ничего, что касается тебя, дорогая, — отрезал Дрейвен. Право же, он был крайне недоволен. — Заканчивай!

Он сделал повелительный жест, и бывшая верховная жрица с силой вонзила кинжал себе в мозг.

На её лице застыло почти комически удивлённое выражение, когда она рухнула на пол, но Дрейвену было не до смеха. Даже удовлетворительный скрежещущий звук, с которым кончик зеркального ножа царапнул ее затылок, не вызвал у него улыбки. Разговоры с богиней всегда вгоняли его в уныние, особенно когда она пыталась напомнить ему, как чудесно все было до того, как он покинул ее столь славное царство.

«И все же есть кое-что, что всегда поднимает мне настроение, — подумал Дрейвен. — Немного убийств и увечий. И если мне удастся найти этого гибрида, у меня будет идеальный объект для моего любимого занятия…»

Задумчиво, медленно, некогда плотный призрак стал призрачным и растаял в комнате, странные серебряные глаза исчезли последними.

Минверна осталась лежать безжизненной грудой, кинжал торчал из одной глазницы, а вокруг её тела растекалась и остывала лужа крови.

Медленно, но верно, по крупице за крупицей, день за днём, Элиза умирала от голода.

Она чувствовала, как это происходит, ощущала, как голод внутри неё становится сильнее, настойчивее, но была бессильна что-либо с этим поделать.

Сколько бы она ни ела, в желудке всегда оставалось грызущее ощущение, чувство, что нужно съесть ещё, даже когда она была сыта. Но это было ничто, всего лишь симптом более серьёзной проблемы. После того как её дважды вырвало в крошечной ванной, она научилась прекращать есть до того, как ей станет плохо, хотя голод по-прежнему мучил её ужасно.

Ночи были чуть легче, потому что она и Меррик могли касаться друг друга. Правда, немного — он всё ещё спал у края постели, положив руку на матрас, чтобы она могла держать его за руку. Элиза всегда начинала ночь посередине кровати, лишь переплетая с Мерриком пальцы, но часто просыпалась среди ночи и обнаруживала, что всё её тело обвивает его большую, тёплую ладонь и мускулистую руку. Словно её бессознательное тело стремилось подобраться как можно ближе к единственному источнику пропитания, когда она не могла этому помешать. Это было жалко, но Элиза, казалось, не могла с собой справиться.

И она не могла рискнуть, позволив Меррику забраться к ней на постель.

Поначалу причина была в воспоминаниях — тех, что угрожали хлынуть обратно, выливаясь из-под двери её мысленного хранилища, словно переполненные нечистоты, сочащиеся из подземного резервуара. В ту ночь, когда она проснулась и увидела огромную чёрную тень мужчины, стоящую у её кровати, они чуть не потопили её.

Оно возвращалось обрывками — все ее отвратительное прошлое, о котором она не хотела ни думать, ни вспоминать. Как слайд-шоу с ужасами, от которых она не могла избавиться.

Она увидела тень в дверях и поняла, что он там. Она знала, чего он хочет, чего намерен добиться. Бак стоял над ней, готовый защищать, его разноцветные глаза — один голубой, другой золотой — светились в ночи, из его мохнатой груди вырывалось низкое рычание. Ее милый Бак, который защищал ее, сколько мог… а потом…

«Хранилище! Надо держать это в хранилище!» Это стало её постоянной мантрой. Дверь хранилища вздувалась, трупы внутри не желали успокаиваться, всё громче и громче требуя выпустить их. «Но я не могу вас выпустить, — отчаянно думала Элиза. — Если выпущу вас, я утону!»