Она думала, что знает, почему дверь хранилища с каждым днём становится всё слабее. Отчасти виноват голод, который она отказывалась утолять. Но голод был не единственным чувством, растущим внутри неё. Было ещё кое-что — то же странное, жаркое ощущение между бёдрами, которое она испытала прямо перед тем, как Меррик явился за ней в кафе. Но оно также напоминало то чувство, что возникло у неё, когда она сидела у него на коленях во время обратного пути на материнский корабль, и он объяснял, что хочет с ней сделать — как хочет отведать её вкус…

Каким-то образом это чувство — эта сексуальная потребность — пугало её даже сильнее, чем воспоминания о Баке и чёрной тени человека, который хотел причинить ей боль. «Я не такая, — снова и снова говорила себе Элиза. — Я не делаю таких вещей. Даже не думаю о таких вещах».

Но как бы она ни старалась изгнать эти мысли из головы, её тело продолжало отзываться на чувства, подавить которые было куда сложнее. Те чувства всякий раз, когда Меррик оказывался рядом, когда она вдыхала его тёплый, меховой, дымный аромат, такой мужской и такой совершенно желанный. Когда его рука касалась её, пока они проходили друг мимо друга в узком коридоре, или когда он смотрел ей в глаза, и ей приходилось быстро отворачиваться, краснея, чтобы он не прочёл желание на её лице…

Элиза пыталась убедить себя, что это всего лишь побочный эффект их искусственной связи, но знала: это не совсем так — или, во всяком случае, не полностью. Каким-то образом её голод по его прикосновениям мутировал во что-то иное — более сильное и трудное для отрицания или игнорирования. Именно поэтому она продолжала просить Меррика спать на полу, именно поэтому шарахалась от его прикосновений и отказывалась делать что-либо большее, чем держать его за руку.

Воспоминание о чёрной тени человека давно уже было отправлено в хранилище — конечно, это был беспокойный призрак, но, по крайней мере, он больше не бродил по ее душе, не разговаривал и не будил ее криками кошмаров. Пока что Элиза держала его под контролем.

Того, что она не держала под контролем, была она сама. И это пугало её — пугало почти до смерти. Потому что сексуальное желание и страсть не были для неё естественны. Глубокое, сводящее с ума стремление к тому, чтобы ее трогали, гладили, пробовали на вкус, потерять контроль в чьих-то объятиях было совершенно чуждым — совершенно неправильным.

«Я не делаю таких вещей. Я не такая, — шептал голос в её голове — высокий, дрожащий голос гораздо более юной девочки. Жертвы. — Я не хочу быть такой. Не могу. Не буду».

Она знала, что Меррик догадывается, что что-то не так и с каждым мгновением становится ещё хуже, но всё же боролась, пытаясь контролировать и сдерживать свою смущающую проблему. В конце концов, она не могла сказать ему, что постоянно возбуждена. Хотя её лоно было влажным, а соски ныли от желания, это не то, в чём она готова была признаться даже себе самой — не говоря уже о нём.

И всё же она замечала, как иногда раздуваются его ноздри, когда они оказываются близко друг к другу, и гадала: не чувствует ли он её проблему иными способами? Не понимает ли, насколько трудной становится её жизнь, как голод и его новая спутница — похоть — разрывают её изнутри, пока она изо всех сил старается сохранить внешнюю невозмутимость…

* * *

В ночь перед тем, как они должны были выйти на орбиту Рейджерона, Меррик решил, что больше не может терпеть.

Он был терпелив, спокоен и добр, и богиня свидетель: ни одно из этих качеств не давалось ему легко. Но он не мог сидеть сложа руки и смотреть, как Элиза умирает, потому что слишком напугана и горда, чтобы взять у него то, в чём нуждается.

Он чувствовал, как волны голода исходят от неё. Их связь могла быть фальшивой, но она прекрасно справлялась с передачей её нужд и эмоций ему. Держаться за руки каждую ночь было недостаточно, чтобы утолить огромную потребность, растущую внутри неё. Это словно бросать умирающему от голода человеку несколько крошек еды каждый день и ожидать, что он выживет, — так не бывает.

Но внутри неё росло и кое-что ещё. Наряду с голодом он также чувствовал… желание. Даже откровенную похоть. Что усложняло дело чертовски сильно. Он вспомнил, что сказал Сильван: со временем Элизе потребуется более глубокое и интенсивное прикосновение, и, возможно, между ними возникнут сексуальные отношения. От этой мысли его член напрягался, а брачный узел у основания набухал от желания… пока он не вспоминал леденящий ужас в её глазах в ту ночь, когда вошёл в комнату и напугал её до полусмерти. Возможно, ее тело и было охвачено страстью, но разум — определённо нет, а это порождало новый набор проблем — проблем, которые он не мог игнорировать, если хотел сохранить ей жизнь.

Он не хотел причинять ей боль, не хотел пугать или наносить новые шрамы — сверх тех, что уже были. Но и не хотел смотреть, как она умирает. А впадины вокруг её прекрасных карих глаз говорили о том, что ее состояние ухудшается. Нужно было что-то делать, и быстро, но что?

Наконец, во время последней трапезы — регидратированных пищевых кубиков, которые они разделили, сидя друг напротив друга за крошечным откидным столиком в гостиной, — Меррик вёл внутренний спор с самим собой. Он пытался решить, как всё устроить, как дать Элизе то, в чём она нуждается, не заставив её возненавидеть себя.

Очевидно, нужно было, чтобы они оба разделись и легли в постель, просто касаясь друг друга — кожа к коже, бок к боку, грудь к груди — вероятно, всю ночь напролёт. Этого могло хватить, чтобы она продержалась, не переходя к сексу — хотя, чёрт возьми, как он мог держать её обнажённой в объятиях и не показать, насколько сильно хочет её, было за пределами понимания Меррика.

И, разумеется, оставалась проблема: как вообще уговорить Элизу согласиться на это. Он был уверен, что она всё ещё боится его — отголосок того воспоминания. Так что он едва ли мог раздеть её и удерживать силой. Даже если бы каждый инстинкт внутри него не восставал против этой идеи, он всё равно не стал бы так поступать. Он не хотел, чтобы она его ненавидела. Но что, если выбор стоит между этим и тем, чтобы смотреть, как она умирает? Что если…

— Кажется, ты о чём-то очень усиленно думаешь. — Элиза поворошила вилкой гриезских червей — деликатес с планеты Твин-Мунс. Поначалу она не хотела их пробовать, но после первого укуса показала неплохой аппетит. На тарелке осталось всего несколько червей, но озабоченный взгляд в её глазах говорил, что она их не доест. — Ты думаешь о Рейджероне? — спросила она. — У тебя там есть родня?

— На первый вопрос — нет, на второй — да. — Меррик вздохнул. — Если хочешь правды, то я думаю о тебе.

— Обо мне? — Брови Элизы приподнялись, и он услышал мгновенную оборонительную нотку в её голосе. Отлично, его определённо ждёт битва. — Почему бы тебе думать обо мне?

— Потому что ты умираешь от голода, — прямо сказал Меррик, уставший ходить вокруг да около. К чёрту светские беседы — им нужно было вынести это на открытое обсуждение.

Она отодвинула тарелку.

— Но я так сыта, что не могу съесть ни кусочка. Не понимаю, о чём ты.

— Ещё как понимаешь. — Он сверлил её взглядом. — Я чувствую это. Вот здесь. — Он стукнул себя кулаком в грудь. — Мы связаны этой связью, помнишь? И мне плевать, что она фальшивая — она всё равно работает так же. Я знаю, что тебе нужно, и ты этого не получаешь. — Он наклонился к ней ближе, не отрывая от неё взгляда. — Ты не получаешь этого, потому что не берёшь.

— Я… мы… — Её рука метнулась к груди. — Мы держимся за руки каждую ночь — именно так, как ты сказал, и велел Сильван.

— Он сказал прикасаться к тебе ночью, чтобы дни проходили для тебя легче, а не то, что мы должны только держаться за руки, — заметил Меррик. — Это была моя идея после той ночи, когда тебе приснился кошмар.

Она вскинула подбородок, но никак не отреагировала на то, с каким ударением он произнес это слово.

— Однако, кажется, это работает отлично. Я не вижу особой проблемы.