— Возможно. — Лисса посмотрела на свои руки. — Но это также было правдой. Я всё ещё желаю того, чего не должна. Всё ещё хочу того, что никогда не должна иметь. — Она подняла взгляд на Надию. — Не могу сказать, сколько раз я просыпаюсь среди ночи, чувствуя его прикосновение ко мне. И как я рыдаю, когда обнаруживаю, что это всего лишь сон.

— Первую любовь никогда не забываешь. — Надия обняла её в утешение, но Лисса снова покачала головой.

— Должна. Я должна. Он мой брат, госпожа. Чувства, которые я испытываю к нему, совершенно непростительны. И для всех остальных членов моего клана — невообразимо неправильны.

Надия нахмурилась.

— Как они могут быть столь непреклонны? Неужели ты и Сейбер не можете быть первыми, кто из одного клана влюбился друг в друга!

— Такое случалось в прошлом, но лишь очень, очень редко. — Лисса вздохнула. — С тех пор как изобрели препарат для подавления родственных чувств, такое почти не случается.

— Препарат для подавления родственных чувств? — Надия нахмурилась. — Ты что-то говорила об этом раньше. Что это такое?

— Лекарство, которое подавляет и искореняет неподобающие чувства между членами клана, — объяснила Лисса. — Каждому младенцу его вводят при рождении. Оно воздействует на гормональную систему организма, подавляя любое чувство влечения, которое может возникнуть между двумя членами одного клана. — Она вздохнула. — На самом деле считается, что интимные физические прикосновения между членами клана оказывают противоположный эффект по сравнению с теми, кто имеет право быть вместе.

Надия покачала головой.

— Не уверена, что понимаю. То есть… этот укол — эта инъекция — которую вы все получаете, должна удерживать вас от того, чтобы, э-э, возбуждаться от другого члена вашего рода?

Лисса кивнула.

— По сути, да. Говорят, препарат вызывает отвращение вместо желания. Предполагается, что он оказывает прямое воздействие на тело, вызывая почти тошнотворное отвращение при неправильном сексуальном прикосновении. И чем интимнее прикосновение, тем сильнее физическая реакция на него.

— Это кажется несколько суровым. — Надия нахмурилась. — Во всяком случае, полагаю, это не сработало с тобой и Сейбером.

Лисса пожала плечами.

— Не знаю, сработало или нет. Я говорила тебе, мы не были столь развращены, чтобы пытаться прикасаться друг к другу физически. По крайней мере, не интимно. Мы держались за руки, когда никто не видел, и однажды или дважды он обнимал меня и целовал в лоб, но не более того. — Она опустила взгляд. — Думаю, это одна из причин, почему Сейбер сказал мне, что будет счастлив иметь только платонические отношения и прикасаться друг к другу только разумом. Мы оба боялись, что физическое прикосновение между нами даст противоположный эффект, что оно убьёт нашу любовь друг к другу.

— О, Лисса… — Надия сжала её плечи, с выражением печали на своём прекрасном лице. — Мне так жаль! Значит, теперь ты никогда не узнаешь…

— Смогла бы я физически прикасаться к нему или нет. Если… если бы я могла принять от него Глубокое Прикосновение. Нет, я никогда этого не узнаю. — Лисса вздохнула. — Иногда во снах он обнимает меня… ласкает щёку… целует в губы… — Она оборвала речь, чувствуя, как щёки горят от стыда. — Простите меня, госпожа. Я не должна раскрывать такие… нескромные мысли перед вами.

— Конечно, можешь — для этого я здесь. Мы подруги, помнишь? — Импульсивно Надия поцеловала её в щёку. — Я всё время твержу тебе — ты можешь говорить со мной о чём угодно, и я обещаю не осуждать тебя. Моя семья тоже не хотела, чтобы я была с Растом, знаешь ли.

— Да, но советник никоим образом не связан с вами родством, — тихо сказала Лисса. — Он не ваш… ваш Мох Даэр.

— Что это значит? Мох Даэр?

— Это слово… слово со множеством значений в моей культуре. — Лисса вздохнула. — Прежде всего, оно означает «старший брат». Но не просто любой старший брат — это мужчина, которому можно доверять. Защитник, занимающий особое место в твоём сердце. Тот, кого любишь больше всех. — Она покачала головой. — Я называла так Сейбера, но любила его не как амалла — как должна любить младшая сестра, — а неправильно, как инцест. — Она покачала головой. — Минверна знала это. Она заглянула в моё сердце и увидела мой позор. То, что она сказала обо мне, прежде чем… прежде чем умереть, было правильно и истинно.

— Это всё равно не причина срезать все свои великолепные волосы и бегать обнажённой по пустыне целый месяц, — возразила Надия. — Пожалуйста, Лисса, пожалуйста, пересмотри своё решение.

Лисса глубоко вдохнула и покачала головой.

— Мне жаль, госпожа… Надия, если моё решение причиняет тебе боль. Но я должна сделать то, что считаю правильным для себя.

— Но это не просто жест уважения к Минверне — это своего рода покаяние, которое ты пытаешься совершить, — возразила Надия. — Ты истязаешь себя за чувства, которые не можешь контролировать, и это неправильно!

— Простите меня. — Лисса опустила взгляд. — Пожалуйста, госпожа, простите меня, как я не могу простить себя.

Затем она поднялась и направилась в свои покои, чтобы подготовиться к долгим испытаниям в пустыне.

Меррик тихо постучал в дверь спальни Элизы. Дверь по-прежнему была заперта — точно так же, как и прошлым вечером.

— Элиза? Мы на орбите, готовимся к посадке. Извини, малышка, но тебе придется выйти. Без ремней безопасности нельзя.

В ответ повисла долгая тишина, и он уже начал сомневаться, слышала ли она его вообще. Он уже поднял руку, чтобы постучать снова, когда дверь скользнула в сторону и появилась Элиза. При виде нее Меррик затаил дыхание.

На ней был плотный свитер с высоким горлом — рукава закрывали руки до самых запястий, а ворот полностью прятал стройную шею. Брюки тоже были длинными и плотными, а на ногах — черные сапоги на высоком каблуке.

И все же, хоть ее наряд и был странным — не говоря уже о том, что совершенно не подходил для джунглей Рейджерона, — Меррик смотрел на ее лицо. Или, по крайней мере, пытался рассмотреть. Волосы свободно падали на плечи, скрывая от него большую часть лица. Но когда она на мгновение подняла глаза, он заметил темные круги под ними и понял: с момента их последней встречи она спала не больше, чем он сам.

— Элиза? — спросил он, и в этом слове прозвучал вопрос. — Ты в порядке, малышка?

Он задавал этот вопрос с самого прошлого вечера, с тех пор как она убежала от него и заперлась в своей комнате. И, к его бессильной досаде, Элиза дала все тот же ответ:

— Нормально. Все нормально.

Она попыталась проскользнуть у него под рукой и пройти к носу корабля, но Меррик поймал ее и мягко, но крепко сжал за плечи.

— Хватит этой дряни про «все нормально», — тихо произнес он. — Может, скажешь, что происходит на самом деле? Что случилось прошлой ночью? Почему ты сбежала?

Она метнула на него взгляд, но тут же отвела глаза.

— Я… Я не могу об этом говорить.

— То есть не хочешь.

Меррик нахмурился.

— Нет, именно что не могу. — Она подняла на него умоляющий взгляд карих глаз. — Неужели ты не понимаешь? Если я скажу, все станет только хуже, а оно и так уже паршиво. Пожалуйста, Меррик, можно просто забыть об этом и пойти дальше?

— Забыть? — Он посмотрел на нее с недоверием. — И как, во имя богини, я это сделаю?

Он все еще чувствовал ее в своих объятиях — обнаженную, мягкую, безупречную. Все еще слышал в ушах ее стоны, помнил, как горячее, тугое лоно сжимало его пальцы, когда он погружался в нее глубоко-глубоко, доводя до безумного оргазма…

— Просто выбрось это из головы, — огрызнулась она, обрывая его горячее воспоминание. — Задвинь подальше и не думай.

Меррик стиснул зубы.

— И что, со мной ты поступишь так же, когда все это кончится? Задвинешь и забудешь? Вернешься к своему идиоту-жениху и будешь жить дальше как ни в чем не бывало?

— Разве не для этого мы здесь? — вспыхнула она. — Разве не таков наш план — разойтись в разные стороны и больше никогда не видеться после того, как разорвем связь?