Сейчас все кажется напряженным.

Натянутым до предела.

Соперники кружат вокруг и ждут, когда мы допустим ошибку. Пытаются вытеснить нас из порта, угрожают докам и вмешиваются в наши маршруты.

Мы уже потеряли двух курьеров.

Еще один пропал без вести.

Этот конспиративный дом — пластырь на пулевую рану, но другого у нас нет, пока Матвей не выяснит, что делать дальше.

— Мне нужно связаться с начальником, — нахмурившись, говорит Рут.

— Зная Рафаила, он уже с ним связался.

Я наблюдаю, как она протирает лицо круглым ватным диском, бросает его в мусор и проводит по волосам найденной щеткой. Чистит зубы и заплетает волосы в маленькую короткую косичку.

Я даже не знал, что они у нее достаточно длинные.

Она наносит крем на руки, затем ставит ногу на край ванны и увлажняет кожу.

У нее красивые ноги — длинные и сильные.

Ноги танцовщицы.

В детстве она занималась балетом, но перестала, потому что ее мать больше не могла оплачивать занятия.

Интересно, ей все еще нравится танцевать?

— Вадька, почему ты за мной наблюдаешь? — мягко спрашивает она.

В голосе нет ни капли осуждения.

Я действительно наблюдаю.

В этом есть нечто интимное и одновременно успокаивающее.

Только сейчас понимаю, насколько мне не хватает моментов, когда я смотрел, как Мария готовится ко сну. В ее привычках, ритуалах и заведенном порядке было что-то особенное — они подавали мне сигнал, что пора ложиться.

И теперь Рут вызывает такое же чувство.

— Не знаю, — тихо признаюсь я. — Это успокаивает.

Она смотрит на свои ноги. Я вижу, как она сглатывает один раз.

Потом второй.

— Почему ты постоянно говоришь вещи, от которых мне хочется плакать? — спрашивает она срывающимся голосом.

— Не знаю, — честно отвечаю я и вздыхаю. — А почему тебе хочется плакать?

Тогда она пересекает комнату, направляясь ко мне.

И уже плачет.

Слезы текут по лицу, а у меня болит сердце.

— Ох, Вадька, — произносит она надломленным голосом. — Я так сильно по ней скучаю.

А потом начинает рыдать.

И к черту все — я тоже.

Я притягиваю ее к себе, обнимаю, зарываюсь лицом в волосы и плачу вместе с ней. Мы держимся друг за друга так, словно только это позволяет нам сохранять равновесие и оберегать друг друга.

Я плачу так, как не плакал уже несколько недель.

— Я тоже по ней скучаю, Рут. Тоже.

— Такое чувство, будто вместе с ней умерла часть меня, — говорит она сквозь слезы дрожащим голосом.

— Я точно понимаю, о чем ты, — шепчу я, шмыгая носом.

Стоит мне решить, что становится лучше, что я сделался сильнее, что способен жить дальше, скучать по ней и все равно снова быть человеком, — как какая-то часть меня разбивается заново.

Я смотрю на Луку и вижу Марию.

И вспоминаю, что она не увидит, как он взрослеет.

Мы оба плачем — некрасиво, мучительно, разрывая себе сердца.

Но нам это нужно.

Нам обоим.

Через несколько минут она затихает.

Я тоже.

Она лежит в моих объятиях, положив голову мне на плечо, и, блядь, как же приятно снова кого-то обнимать.

Часть меня хочет извиниться. Я хотел бы быть сильнее ради нее.

Но другая часть понимает: я могу дать лишь то, что у меня есть. Не могу притворяться целым, когда сломан. Когда все болит. Когда порой даже дышать кажется слишком тяжело.

Я тянусь к прикроватному столику, нахожу небольшую квадратную коробку с бумажными салфетками и протягиваю ей несколько штук.

Она высмаркивается.

Я беру еще пару салфеток и делаю то же самое.

— Да к черту, — говорю я. — Прости…

Но она кладет руку мне на плечо.

— За то, что любил мою сестру? — спрашивает она. — Никогда больше, блядь, за это не извиняйся.

— Нет, — тихо отвечаю я. — Просто… я хочу оставаться сильным ради тебя. Именно этого хотела бы Мария.

Она кладет ладонь мне на щеку и удерживает мой взгляд.

Теперь ее голос звучит твердо.

Уверенно.

— А когда, — шепчет она, — ты хоть раз переставал быть сильным ради меня?

— Господи, Рут.

Я прижимаю ее к груди и крепко обнимаю. Одна ладонь лежит на затылке, другая рука обвивает ее тело.

Потому что я никогда не хочу отпускать.

Никогда.

— Ой, смотри, здесь есть маленький холодильник, — шепчет она.

Наконец я отпускаю ее.

— Может, там найдется вода?

Она открывает дверцу и обнаруживает две бутылки.

— Будто кто-то заранее знал, что мы либо напьемся, либо обрыдаемся. А возможно, сделаем и то и другое.

Она протягивает мне бутылку. Я отвинчиваю крышку и молча пью.

Забавно, но холодная вода действительно помогает.

— Иди сюда, — тихо говорю я, похлопывая по кровати рядом с собой. — Ложись. Я тебя не трону.

— А если я хочу, чтобы ты меня тронул? — хихикает она.

На этот раз Рут не встречается со мной взглядом.

— Я не имею в виду, что ты должен меня лапать или еще что-нибудь, но… может, было бы приятно уснуть рядом? И…

Я переворачиваю ее на живот и с силой шлепаю по заднице. Ладонь у меня большая, поэтому накрывает внушительную часть ее ягодицы.

— Веди себя прилично, женщина.

— Господи блядь, у тебя ладонь как весло! — восклицает она, переворачиваясь на спину с раскрасневшимися щеками.

— Я сказал вести себя прилично и спать, — рычу я.

— Ладно, — отвечает она.

Маленькая улыбка не укрывается от моего внимания.

Она уютно устраивается рядом, погружаясь в сон.

И сейчас секс занимает последнее место в моих мыслях, потому что я обнимаю ее, а она прижимается к моей груди, и я понимаю, насколько сильно, блядь, скучал по этому.

Держать кого-то в объятиях.

Защищать.

Это удовлетворяет нечто первобытное внутри меня.

Вскоре ее дыхание замедляется.

А еще немного спустя я возбуждаюсь.

Ничего не могу поделать — обычная жизнь.

Я слегка отстраняюсь, чтобы дать ей больше пространства, но не убираю руку.

Глаза становятся такими тяжелыми.

На следующее утро я просыпаюсь, по-прежнему обнимая Рут.

Это первая ночь после смерти Марии, когда я ни разу не проснулся.

Я убеждаю себя, что причина в конспиративном доме. В том, что рядом мои братья и здесь никто, блядь, не доберется до любимых мной людей.

Но в глубине души понимаю: отчасти это заслуга прекрасной женщины, лежащей рядом.

Она храпит, а от губы до подушки протянулась тонкая ниточка слюны.

Ничего не могу поделать — громко смеюсь, отчего Рут вздрагивает и просыпается.

— Что? — испуганно спрашивает она, моргая. — Как грубо.

Замечает мою ухмылку.

— Неважно. Люди иногда пускают слюни во сне. Прости, что я была охренительно уставшей.

— Я не осуждаю.

Я переворачиваюсь и вытягиваю руки над головой, одновременно поправляя простыни, чтобы она не увидела безумный гребаный стояк, с которым я проснулся.

Разумеется, это естественная биологическая реакция.

Но что-то подсказывает: она способна все усложнить.

Я крупный мужчина, и почти уверен, что Рут замечает.

Она тоже потягивается, поднимая руки над головой, и зевает, словно кошка.

— Ты выспался?

— Спал как гребаный младенец. А ты?

— Да. Знаешь, странно, что люди говорят спал как младенец. Младенцы спят отвратительно, — отвечает она, качая головой.

Я смеюсь.

— Лука точно спал отвратительно. Помнишь?

— Еще бы я не помнила. Думала, сестру придется отправить в психиатрическую клинику. — Она снова качает головой. — Никогда в жизни не видела человека, который настолько не высыпался.

Я улыбаюсь, глядя на ровный белый потолок. Одна рука вытянута над головой, другая лежит поперек груди.

— Она так упорно хотела кормить его грудью, что почти не позволяла мне к нему прикасаться. Клянусь, всю ночь вставала к ребенку каждый час.

— Но она справилась, правда? — спрашивает Рут.

— Справилась, — соглашаюсь я. — Одно о вас, девчонках, можно сказать точно: вы не умеете легко сдаваться.