Греневик, Этхем Хаус — Луандун, Маэс-Лиан. Октябрь 1562 года

Вечерний ритуал с Бэтси, которую я сделала своей личной горничной, стал моим маленьким личным триумфом. Девочка лет пятнадцати, с круглыми, как бусины, глазами и веснушками, пылавшими от гордости, обожала свои новые обязанности. — Миледи, вода для обтирания! — она почти бежала с кувшином, пар от которого смешивался с запахом лаванды, брошенной в таз. — Спасибо, Бэтси. И не вздумай сегодня говорить, что простужусь. — О, нет, миледи! — она азартно терла мне спину грубым, но мягким от частой стирки полотенцем. А раз в неделю наступал великий день — день ванны. В мою опочивальню вкатывали дубовую бочку, задрапированную простынями, и Бэтси с крепким слугой, кряхтя, таскали ведра с горячей водой из кухни. Процесс был долгим, шумным и, как я понимала, предметом молчаливого осуждения для всего дома. Но аромат розмарина, шалфея и розы, ощущение чистоты кожи стоили любых пересудов. Задернув полог балдахина, я гасила свечу и погружалась в темноту, слушая, как где-то далеко воет ветер в трубах. Я была счастлива. По-настоящему. Этот распорядок был не скучной рутиной, а спасительным панцирем, сквозь который я постепенно обрастала плотью этого мира.

Увы, вскоре эта идиллия в Этхем Хаусе закончилась и события помчались вскачь.

Первым звонком стал визит мастера Томаса в неположенное время. Его обычно невозмутимое лицо было озабочено.

— Мадам, из Кэр-Уиска новости. — Он говорил очень тихо. — Шпионы королевы раскрыли новый заговор. Католики. Опять. В Луандуне аресты. Говорят, пахнет огнём и кровью. Нам следует быть осмотрительнее. Особенно в выборе… гостей.

Леди Мэри, услышав это, заледенела лицом. Её тонкие пальцы сжали чётки.

— Спасибо, Томас, — сказала она ровно. — Мы будем бдительны.

На следующий день вернулся из Луандуна гонец от нашего номинального опекуна, сэра Роберта, с пачкой писем и распоряжений. Среди них было и приглашение — нет, приказ — явиться ко двору на Рождественские празднества. «Дабы увидеть дорогую кузину Кэтрин и укрепить её связи, столь ценные для благополучия семьи». Леди Мэри, прочитав, долго молчала, глядя на пылающие поленья.

— Ну что ж, — произнесла она наконец, и её голос прозвучал устало. — Покой, похоже, кончился, дорогая моя. Пора учиться танцевать на лезвии бритвы. Завтра начнём новые уроки. Придворный этикет — куда сложнее вышивания гвоздик.

И в её глазах, обычно таких спокойных, я впервые увидела нечто острое и настороженное.

Следующий день начался не так, как обычно. И именно он запустил события, повлиявшие на всю мою дальнейшую жизнь. Благодаря им я сейчас там, где я есть. И, доведись мне сейчас прожить их заново, то я не стала бы ничего менять.

Подъем на рассвете, легкий завтрак и вот мы уже садимся в карету. Правда, в отличие от предыдущих месяцев, отправились мы в в столицу, в Луандун! Ярмарка в Маэс-Лиане, куда свозили лучших лошадей со всей Англии и даже с континента, была событием, ради которого леди Мэри, не любившая суеты, решилась на путешествие. — Смотри, не простудись, — сказала она, поправляя складки моего темно-зеленого суконного платья, поверх которого был наброшен теплый, подбитый мехом горжет. Сама она облачилась в строгое черное, и только тонкая золотая цепь с крестом напоминала о ее происхождении. — И помни, ты — леди Кэтрин Грей. Никаких восторженных возгласов и беготни. Твой интерес должен быть сдержанным, как подобает знатной особе, оценивающей потенциальную покупку.

Карета, старая, но прочная, с гербом Грэев на дверце, тронулась в путь по ухабистой дороге. Осенний воздух был резок и влажен. По Темзе проплывали рыбацкие лодки, тяжело груженые баржи, а на горизонте все яснее вырисовывались зубчатые башни и шпили города.

— Мы въедем через Порта Ветера, — пояснила леди Мэри, проследив за моим взглядом. — Ворота старые, времен римлян, но исправно служат. Будь готова к… запахам.

Она не преувеличила. Едва карета миновала массивную каменную арку, как на нас обрушилась волна густого, сложного смрада: дым от тысяч очагов, едкий дух кожевенных мастерских, стоящих у реки, сладковато-гнилостный аромат мясных рядов, запах немытых тел и конского навоза. Но под всем этим чувствовалось другое — дрожь гигантского организма, пульс столицы. Крики разносчиков устриц и угольщиков, звон молотов из кузниц, проповедь какого-то фанатика на углу, смех, ругань, лай собак. Луандун Елизаветы встретил нас оглушительной симфонией жизни.

Дорога к Маэс-Лиану, что лежал за пределами старых стен, вела через лабиринт узких, темных от копоти и грязи улиц. Деревянные дома с выступающими верхними этажами почти смыкались над головой. Наш кучер, старый Джеффри, орал, расчищая путь: «Дорогу для леди Грей! Дорогу!». Люди расступались нехотя, бросая на карету быстрые, оценивающие взгляды. Наконец, мы вырвались на относительно открытое пространство. Маэс-Лиан, широкое поле, обычно пустынное, сегодня кишел, как растревоженный улей. Здесь не только торговали скотом и лошадьми. Это был целый город в городе: ряды с тканями и специями, балаганчики с дрессированными медведями, знахарки, предлагающие снадобья от всех болезней. Но главное — лошади.

Их было сотни. Мощные першероны, способные таскать пушки; длинногривые ирландские тинкеры; рослые, горячие испанские жеребцы, потомки мавританских скакунов; приземистые, мохнатые пони с севера. Воздух дрожал от ржания, топота копыт, криков торговцев и непрерывного торга. Мы вышли из кареты. Леди Мэри взяла меня под руку, а двое наших слуг солидного вида, Джон и Уилл, встали по бокам, отгоняя слишком назойливую толпу.

— Смотри, Кэтрин, — тихо сказала леди Мэри, кивая в сторону группы нарядно одетых мужчин, о чем-то оживленно споривших вокруг вороного жеребца с арабской кровью. — Вон, в бархатном камзоле — сэр Генри Ли, один из лучших коннозаводчиков королевства. А тот, что повыше, в простом, но отличном сукне — вероятно, агент графа Лестера. Лестер любит окружать себя прекрасными лошадьми. И прекрасными людьми, — добавила она с еле уловимой иронией.

Мы медленно прошли вдоль ряда, останавливаясь то у одного, то у другого животного. Я, следуя наставлению, старалась смотреть с холодноватой учтивостью, но внутри все пело. Эти живые, трепетные создания были воплощением силы и свободы, столь редкой в этом строго регламентированном мире.

— Эта кобыла, миледи, — прихвастнул рыжий торговец с ирландским акцентом, хлопая по крупу рыжей красавицы, — может скакать от рассвета до заката и не вспотеть! Чистейшая кровь коннемара! Леди Мэри осмотрела зубы лошади, провела рукой по ногам. — Костяк хороший, — сказала она деловито. — Но спина мягковата для долгой рыси. А что за серый в тени?

Торговец заулыбался, поняв, что имеет дело со знатоком. Разговор пошел о кровных линиях, аллюрах и ценах, измеряемых в фунтах, шиллингах и соверенах. Я слушала, впитывая каждое слово, чувствуя, как теория из книг, которые я с трудом разбирала в библиотеке Этхем Хауса, оживает здесь, среди грязи, навоза и азарта.

Стадо першеронов осталось позади, могучих и спокойных, как тяжелые глыбы гранита. Мы уже собирались повернуть к выходу, так никого и не присмотрев, когда я увидела их. Они стояли в стороне от основного хаоса, на специально огороженном участке, устланном свежей соломой. Это был небольшой табун, голов десять. Их шерсть переливалась, как металл под лучом света: масть «изабелловая» – цвет топленого молока с золотистым отсветом; «буланая» – песок пустыни на закате; «вороная» – как черный жемчуг. Мускулы играли под тончайшей кожей, обрисовывая каждое сухожилие, каждый изгиб длиннейшей, лебединой шеи. Их глаза, большие и выразительные, смотрели на мир с аристократическим, почти неземным спокойствием. Они были словно пришельцы с другой планеты, где лошади рождаются из пламени и ветра.

— Боже правый… — вырвалось у меня шепотом. — Ахалтекинцы! Откуда они здесь?!

Леди Мэри тоже завороженно смотрела на них.