Капитан Риверс ехал слева от меня. Безупречно опрятный, прямой, словно проглотил шпагу. Черные волосы стянуты тонким ремешком, серые глаза мрачнее неба Луандуна. Очень красивый и бесконечно мрачный. Мужчинам, даже настолько красивым, очень вредно иметь настолько недовольное выражение лица.

— Луандун всегда пахнет так, словно вот-вот сгорит? — спросила я для поддержания разговора.

— Иногда он действительно горит, Ваша Светлость. — сухо ответил он. — Это придает пейзажу некоторое разнообразие.

Я фыркнула не менее ехидно, чем Луна. Но продолжить эту пикировку мне не дал веселый голос Джона Болла.

— Скажите честно, капитан, — продолжал Джон, — вы хоть раз в жизни смеялись?

— Да.

Я удивленно повернулась к Риверсу. За неполную неделю нашего знакомства тот не только не смеялся, но даже ни разу не улыбнулся. Капитан выдержал паузу.

— В тот день, когда вас сбросила лошадь.

Джон рассмеялся.

— Видите, миледи? Под этим каменным панцирем все-таки скрывается человек.

— Не обольщайтесь. Это был единичный случай.

Я покосилась на Болла. Тот улыбался с видом человека, обожающего дергать тигра за усы и обожающего слышать собственные шутки. Но, несмотря на ухватки балабола, Джон тревожил меня все сильнее. Вряд ли бывший королевский гонец — и бывший ли он? — отправляется сопровождать опальную леди из любопытства. Особенно если у него такие внимательные глаза и привычка замечать слишком многое. Особенно если это мой маленький сундучок. Тот, что везли в карете, под охраной. Тот, в котором есть потайное отделение, о котором не знает никто, даже Мэри.

— Болл, — неожиданно сказал Риверс, — вы когда-нибудь молчите?

— Во сне.

— Жаль, что не постоянно.

— Не могу. Кто-то ведь должен развлекать миледи, пока вы изображаете похоронную процессию.

Риверс все же оглянулся и посмотрел на Болла. И поймав этот холодный и тяжелый взгляд, я вдруг ясно поняла, что капитан недолго будет терпеть остроты Болла. Почему-то эта мысль заставила меня едва заметно улыбнуться.

Под звуки этой незамысловатой перепалки мы подъехали к району пристаней на Тамесисе. Вдоль берега теснились склады, таверны, лавки заморских купцов. Между тюками шерсти и бочками сельди сновали грузчики, на пристани ругались матросы. Их перекрикивали вездесущие чайки. Здесь английская речь мешалась с фламандской, испанской и португальской столь причудливо, что казалось, родился абсолютно новый язык. Из распахнутых дверей складов тянуло ароматами пряностей, вина, влажной древесины и чем-то приторно-сладким.

Лавка, к которой нас провел проводник, больше напоминало склад контрабандиста, а не торговое место уважаемого купца. Но именно в этом низком закопченном помещении, по слухам, было то, что я ищу.

Когда я спешилась и попыталась войти, то опять наткнулась на недовольный взгляд Риверса. Он вошел первый, огляделся и только после этого позволил войти и мне. За прилавком сидел толстый купец в бывшем когда-то роскошном камзоле по испанской моде. Вокруг повсюду стояли бочки, ящики и корзины. С потолка свисали связки красного перца, пучки сухих трав, какие-то сморщенные плоды. И тут я увидела его! Картофель!

Грязные клубни небрежно валялись в корзине. Мелкие, уродливые, с чуть заметным зеленоватым отливом. Совсем не похожие на то, что я помнила. Но, это был он, картофель! У меня перехватило дыхание. Картошечка... жареная, вареная, печеная. Картофельное пюре, картофель фри, салат оливье!

Если я думала, что сильнее, чем картофелем, меня удивить нельзя, то тут же получила опровержение. Рядом на деревянном подносе лежали помидоры. Ребристые, бледно-красные, почти оранжевые, они выглядели жалко. Половина сморщилась, один плод уже начал подгнивать у основания. Но мне были нужны не плоды, а семена. Господи, хоть бы они оказались живыми! Салат из помидор... Кетчуп... Господи...

— Миледи? — осторожно спросил Джон Болл. — Вы смотрите на эти корни так, будто нашли сокровище.

— Возможно, я нашла нечто, куда более ценное, — неосторожно пробормотала я. Купец мгновенно поднял голову.

— О, леди разбирается в заморских редкостях? Любовное яблоко, миледи. Из испанской Вест-Индии.

— Их едят? — Я указала на помидоры. Купец заколебался, но все же сказал.

— Если человек очень смелый… или очень голодный. А в той корзине, что вас так заинтересовала — земляные яблоки.

— Их едят? — Помрачнев, купец ответил еще более неохотно. — Их моряки иногда варят в плавании. А в Ирландии ими кормят свиней.

В этот момент у меня над ухом хмыкнул Риверс и пробормотал практически мне на ухо, что наконец-то я нашла товар, достойный покупки.

— Не слушайте капитана, — лениво заметил Джон. — Он считает подозрительным все незнакомое. Такая уж у него участь.

— А вы, Болл, — холодно ответил Риверс, — напоминаете мне торговца, который расхваливает товар еще до того, как понял, что именно продает.

Купец нахмурился, и я поспешила прервать перепалку, пока дурные манеры моих спутников не оскорбили купца и не оставили меня без будущего урожая картошечки и помидорчиков. Пусть они мелкие, дикие, малосъедобные. Но это был шанс! Я вспомнила мечты первых дней попаданчества о привычной вкусной еде. А ведь есть еще мастер Жиль, который придет в священный ужас от одного взгляда на подобные продукты. Потом он, конечно, опомнится и примется меня расспрашивать дотошнейшим образом. Но, это будет потом. Коварно улыбнувшись, я сказала, что беру все! Купец моргнул. Джон удивленно поднял бровь. А Риверс посмотрел на меня так, будто пытался понять — не лишила ли меня недавняя болезнь ума. Впрочем, какой уж ум у женщины, шовинист чертов!

— Миледи, — произнес он ледяным тоном, — вы собираетесь кормить этим своих людей?

— Возможно.

— Тогда я начинаю понимать, зачем вам вооруженная охрана.

Уголок рта Джона дрогнул, и Риверс посмотрел него своими холодными серыми глазами. Было очевидно, что собирается терпеливо нести свой крест из дуры-блондинки и шута. Тоже блондина, кстати. Красивый мужчина не должен выглядеть так, будто постоянно мечтает нас убить. Впрочем, размышляла я об этом недолго, старик у стены лавки привлек к себе все мое внимание.

Он сидел прямо на полу между тюками пряностей и клеткой с зеленым попугаем. Маленький, сморщенный, худой до прозрачности. Сначала я приняла его за какого-то ссохшегося туземца из Вест-Индии, но потом увидела лицо. Эту желтую кожу, эти узкие глаза, эти свисавшие вдоль впалого рта редкие седые усы нельзя было ни с чем перепутать. Китаец, настоящий китаец в Англии 1563 года! Это куда большая диковинка, чем даже помидоры. На мгновение окружающие звуки словно отступили, в голове у меня воцарилась блаженная тишина. Откуда он вообще взялся? В этот момент купец, провожавший благородную леди до дверей лавки, ударил старика палкой по плечу.

— Шевелись, собака! — рявкнул он по-испански. — Я кормлю тебя не за то, чтобы ты спал!

Старик попытался подняться, но лишь тяжело осел обратно на пол. Удары посыпались один за одним, перемежаемые испанской же бранью. Я застыла. Здесь, в этой грязной лавке, прямо на моих глазах, насмерть забивали человека. Человека, который здесь и сейчас, мог быть источником бесценного знания. Да и просто человека. Никто не заслуживает быть забитым палкой насмерть.

— Хватит. — голос Риверса прозвучал настолько жестко, что купец мгновенно прекратил избиение и шумно выдохнул. Как-то осадить капитана он не рискнул, лишь процедил сквозь зубы, что этот старый язычник — его собственность. Он купил его в Лиссабоне вместе с грузом пряностей, у капитана с заморского Востока.

Я шагнула ближе и внимательнее посмотрела на скорчившегося на полу человека. Синяки на лице, разбитые губы, старые шрамы. Но руки, руки сказали мне, что когда-то этот человек был ученым, или писцом, или лекарем. Но не рабочим. И теперь он, словно сломанная вещь, никому не нужный, умирает от побоев.