К ужину мы решили спуститься в общий зал. Мне было любопытно посмотреть вживую на то, о чем я раньше только читала в книгах. Таверна уже гудела. За длинными столами сидели несколько бедно одетых дворян, торговцы шерстью, парочка валлийцев в темных плащах. В дальнем углу, лицом к дверям, сидели какие-то подозрительные типы. Наемники?

Еда особых нареканий не вызывала. В огромном камине на вертеле жарился поросенок. Служанки разносили подносы с густой похлебкой с луком и репой, пироги с олениной, копченых угрей. Овощей, конечно, не было. Зато рекою лился эль и голоса становились громче и веселее.

Вот когда я порадовалась маске и еще раз поблагодарила Мэри. Если бы я оставалась под вуалью, мне пришлось бы ужинать в комнате, одной или в компании моей подруги. Маска, конечно, привлекала внимание, зато я могла почти без затруднений есть и наблюдать за залом.

Милашка Джонни, разумеется, уже успел стать центром внимания. К нему подплыла румяная служанка с кувшином эля и такой грудью, что даже я затаила дыхание. Наклонясь, она прижалась к плечу Джона.

— Еще эля, господин?

— Ради таких глаз, милая, я готов осушить весь бочонок и ещё один в придачу.

Риверс, не поднимая взгляда от своей кружки, сухо заметил:

— Для этого, Болл, вам не нужна причина.

Служанка тихо засмеялась и ещё теснее прильнула к Джону, почти касаясь губами его уха.

— А если милорду ночью станет зябко… в конюшне найдётся мягкое сено и теплое тело, чтоб его согреть.

Риверс, наконец, поднял глаза — холодные, серые, как зимнее море.

— Боюсь, сено будет окончательно погублено. И хозяин предъявит счет миледи.

Болл медленно поставил кружку на грубый стол. Его всегдашняя лукавая улыбка исчезла.

— Вы удивительно ревнивы, капитан, для человека, которому никто не предлагает ни сена, ни тепла.

— А вы похотливы, словно фавн, — съязвил Риверс.

— Вы дурно воспитаны.

— Повторите это снаружи.

— С удовольствием.

О Господи. Я ясно представила, как утром Томасу придется как-то объяснять местному констеблю, как труп бывшего (или не бывшего) королевского гонца оказался во дворе захолустного трактира и какое отношение к этому имеет капитан моей стражи.

В этот момент, как ответ на мои молитвы, в зале появился менестрель. Невысокий, ярко-рыжий, с хитрой физиономией проныры, видевшего слишком много таверн и нетрезвых людей. Он окинул быстрым взглядом набычившихся мужчин и небрежно заметил:

— Два глупых пса грызутся меж собой, а волки ходят рядом.

В зале засмеялись. Даже Риверс нехотя убрал руку с рукояти меча. А менестрель уселся на стул прямо у камина, блаженно прижмурился, провел пальцами по струнам и запел неожиданно красивым баритоном. В зале воцарилась идеальная тишина.

Сначала я думала, что менестрель поет старинную французскую балладу. Но, чем дальше слушала, тем отчетливее понимала, что этот голосистый засранец поет песню обо мне!

Прекрасная Роза спасла королеву,

Но мор ей оставил на коже печать.

И в старом поместье, вдали от коварства,

Ее приказали навеки скрывать.

Как только отзвучали последние слова, я почувствовала, что все взгляды в зале медленно обращаются ко мне, к моему лицу, скрытому маской. Риверс мгновенно напрягся. Рука снова легла на эфес. Но менестрель плутовато улыбнулся и махнул рукой.

— Да бросьте, господа! Старые грустные песни, предания старины глубокой! Давайте лучше плясовую.

И постепенно шум вернулся. Люди снова заговорили, засмеялись, потянулись к кружкам. А я сидела неподвижно, вспоминая последние слова Елизаветы перед нашим расставанием.

— Кэтрин, чтобы ты не услышала, чтобы тебе не сказали, помни, я верю только тебе.

Бэлла-Корт. Май, 1563 года

Массивные двери тронного зала Бэлла-корта распахнулись передо мной и церемониймейстер ударил посохом о камень пола.

— Ее милость леди Кэтрин Грей прибыла ко двору по повелению Ее Величества.

Солнечный свет лился в тронный зал широкими золотыми потоками, пробиваясь сквозь высокие витражные окна. В этом сиянии все казалось почти нереальным: багряный бархат балдахина, золото резьбы, алые ковры на ступенях помоста и сама королева — неподвижная, величественная, будто выточенная из драгоценного камня.

Мое сердце колотилось, казалось, где-то в горле, когда я сделала положенный реверанс. Затем еще один — ровно посреди зала. Я шла вдоль придворных, выстроившихся двумя шеренгами. Многие слегка наклоняли голову в поклоне. Немногие — с уважением. Большинство со злорадством. Но все они не сводили своих любопытных глаз с моего желтого платья, украшенного изящной золотой вышивкой, переливающейся тысячью искорок. Густая черная вуаль скрывала то, что осталось от моего лица после оспы. Под множеством любопытных взглядов шрамы опять начали чесаться. И, казалось, легкий, почти неслышный шепоток, катится передо мной.

В конце зала, на высоком помосте, в кресле под балдахином сидела она, Её Величество Королева Англии, Франции и Ирландии, защитница веры, Елизавета, милостью Божией Королева! В роскошном темно-красном платье из тяжелого итальянского бархата, украшенном золотой вышивкой и жемчугом. Ярко-рыжие волосы убраны под изящный головной убор, поверх которого тускло поблескивала тонкая золотая диадема с небольшим рубином в центре. Ничто в этой прекрасной женщине на напоминало ту изнуренную болезнью женщину, которая в полубреду писала завещание и говорила о любви к ее “милому Робину”.

Я подошла ближе, опустилась в глубочайшем придворном реверансе, особой гордости леди Мэри. О, как бесконечно долго я училась делать его безупречно. Сердце стучало так громко, что, казалось, весь зал его слышит. И когда, казалось, что ноги уже не выдержат и я позорно упаду на пол, королева заговорила.

— Встань, Кэтрин. Недолжно той, что спасла нашу жизнь, долее преклонять колени. Ты оказала нам услугу, которую невозможно переоценить. Когда оспа терзала наше тело, ты не отходила от нашего ложа, рискуя собственной жизнью. Верностью своей и усердием ты вернула нам здоровье. И мы желаем явить всему двору, сколь высоко мы ценим подобную преданность. На колени!

Повинуясь ее кивку вперед выступил лорд-хранитель печати, сэр Николас Бэкон. Он развернул пергамент и зачитал громким торжественным голосом: «Мы, Елизавета, милостью Божией Королева Англии, Франции и Ирландии, Защитница Веры, настоящим жалуем нашей верной и возлюбленной кузине Кэтрин Грей титул, достоинство и честь герцогини Думнон со всеми правами, привилегиями и землями, принадлежащими этому титулу. Дано в нашем дворце Белла-Корт, в год от Рождества Христова 1532-й, на пятом году нашего правления».

— Любезная наша кузина, отныне ты — леди в своем собственном праве и сможешь передать титул старшему сыну. Мы также жалуем тебе право сбора налогов в твоих землях и ежегодный доход в двадцать тысяч фунтов стерлингов. А теперь, ты должна принести нам клятву. Здесь и сейчас.

Опустившись на одно колено, я подняла правую руку и громко и четко произнесла слова клятвы.

— Я, Кэтрин Грей, герцогиня Думнон, клянусь перед Богом и перед вами, моя королева, что буду верна вам до конца своих дней. Я буду защищать вашу особу, вашу корону и ваше королевство от всех врагов, как внешних, так и внутренних. Я не стану вступать в тайные сговоры, не буду поддерживать тех, кто ищет вашего трона, и не позволю никому использовать мое имя или мою кровь против вас. Все, что я имею — земли, титул и саму жизнь — я получила вашей милостью и для вашей службы. Если я нарушу эту клятву, пусть Господь покарает меня и лишит всего.

— Я принимаю твою клятву, Кэтрин. Встань.

Шепот, изумленные возгласы слились в приглушенный ропот, подобный шуму накатывающей волны. Несколько дам слегка склонили головы друг к другу, а джентльмены обменялись быстрыми, настороженными взглядами. В глазах многих мелькнуло неприкрытое удивление, смешанное с завистью, которую старались скрыть за почтительными лицами.