Греневик, Этхем Хаус . Все еще день второй после выздоровления

За дверью ждала неизвестность — манящая и тревожащая, словно выход из тихой бухты в открытое, незнакомое море. Что делали другие, оказавшись на моем месте? В книгах, что я читала, героини спешили в библиотеку — искали в пыльных фолиантах географические карты, исторические хроники, своды законов. И, конечно, наставления по светским манерам. Всё это мне отчаянно требовалось и мне. Но существовала ли здесь вообще библиотека, еще предстояло узнать.

Опираясь на руку леди Мэри, я ступила за порог. Мы оказались на просторной площадке второго этажа. Пол под ногами, темный дуб, отполированный до мягкого блеска воском и временем. Деревянные панели доходили до середины стен, сверху их дополняли шпалеры, изображавшие сцены охоты: собаки, летящие за оленем, вписанные в прихотливый узор из листьев и цветов. Воздух пах смесью дыма каминов, сушеной лаванды и легкой сырости старых камней.

— Камин в большом зале топили с утра, миледи, — миссис Барлоу снова затарахтела высоким, пронзительным голосом, вызывающим желание немедленного заткнуть уши. — И в библиотеке тоже. Влаги боязно.

Я кивнула с видом полного понимания, хотя сердце колотилось, как пойманная птица. Каждая дубовая дверь, обрамленная резьбой, была запечатанной тайной. Я замедлила шаг у первой.

— Кабинет вашего бывшего супруга, миледи, — чуть тише, с заметной неловкостью сказала миссис Барлоу, — убираем раз в неделю, как вы и велели.

Бывший супруг. Герберт. Это имя всплыло из темных глубин памяти Кэтрин-оригинала, как пузырь воздуха со дна. Что должно было случиться, чтобы в этой эпохе и этом мире одобрили развод? Это еще предстоит выяснить.

Но неприятная мысль растворилась, едва я переступила порог Большого Зала. От восторга перехватило дух. Большой зал поразил мое воображение. Это был не просто зал, это была пиршественная зала! Из огромных окон-витражей свет лился на пол радужными реками. Резной дубовый балкон-галерея для музыкантов, ажурный, как кружево, опоясывал стены. Над исполинским камином — в его чреве свободно уместился бы человек — горделиво красовался вычурный, щедро раскрашенный герб. А в дальнем конце, на возвышении, под белоснежной скатертью ждал небольшой, почти домашний стол. И ниже, перпендикулярно ему, длинный мощный стол, за которым могло пировать целое небольшое войско.

— Как видите, все готово к вашему выздоровлению, миледи, — гордо прощебетала миссис Барлоу.

— Благодарю вас, — прошептала я, не сводя глаз с двери в дальнем конце зала. Массивной, дубовой, с железными накладками. Библиотека.

Миссис Барлоу опередила мои вопросы, толкнув тяжелое полотно. Запах ударил в нос, заставив забыть о волнении: сладковатый, глубокий аромат старой кожи и бумаги, с горьковатой нотой пыли и пряной, можжевеловой ноткой — защитой от жучков-древоточцев. Комната была невелика. Узкие, аскетичные окна-бойницы впускали столпы солнечного света, в которых кружился золотой хоровод пылинок. Две стены, от самого пола до темного, кессонного потолка, были заняты дубовыми стеллажами. Они ломились не от обилия, а от весомости. Книг было не сотни, а несколько десятков, но каждая выглядела как сокровище.

— Как всегда, миссис Барлоу, порядок безупречен, — произнесла я, делая шаг в это святилище тишины. Пальцы предательски дрожали, жаждая прикосновения к ребристым корешкам, и мне пришлось сунуть их в складки платья, чтобы скрыть нетерпение.

— Стараемся, миледи, — отозвалась экономка. — Помимо ежедневного бережного обмахивания, раз в полгода проветриваем и проверяем. Никакой плесени и сырости.

Я приблизилась к ближайшим полкам, и дыхание перехватило от благоговейного восторга. Переплеты — телячья кожа, гладкий пергамент, дерево, обтянутое кожей с тиснением, у некоторых — изящные золотые завязки. Космография, латынь, греческий, французская куртуазность: «Хроники» Холиншеда, том Боккаччо, увесистый фолиант Цицерона, «Утопия» Томаса Мора. По соседству, вызывающе скромный — «Апология» Джона Кальвина. Разумный и осторожный выбор для той, чья сестра заплатила головой за спор о вере и короне.

— А здесь… — голос сорвался, и я потянулась к книге в потертом переплете, стоявшей чуть в стороне. Это была не латынь. «The Chronicles of England, from Brutus to Q. Elizabeth». Хроники Англии. На английском.

— Ваша матушка, леди Фрэнсис, заказывала ее для вас и… для леди Джейн, — тихо произнесла леди Мэри, впервые нарушив молчание. Ее голос был мелодичным и печальным.

Я взяла книгу, водрузила ее на стоящий тут же пюпитр и открыла наугад. Страницы шуршали, как осенняя листва. И вдруг я увидела пометки. Небольшие комментарии, вопросы, а на одной из страниц, посвященной правлению Ричарда III, выведенно с нажимом: «Ложь!». Мое сердце екнуло. Это была не просто книга. Здесь могло быть то, что поможет мне разобраться с моим опаснейшейшим родством с троном.

— Да, — сказала я тихо, глядя на полки. — Здесь все на своих местах. Я буду проводить здесь много времени, миссис Барлоу. После болезни… необходима тишина и чтение. Чтобы вновь обрести силы. — Конечно, миледи, — экономка кивнула. — Прикажете, чтобы камин топили ежедневно? — Да. Ежедневно. И чтобы меня не беспокоили, когда я здесь. Никто.

Дверь за миссис Барлоу и леди Мэри закрылась с мягким, но весомым стуком, оставив меня наедине с тишиной, которая тут же перестала быть просто отсутствием звука. Она зазвучала по-новому: потрескиванием поленьев в камине, шелестом страниц под моими пальцами и гулким биением моего сердца. Я снова положила ладонь на ту самую страницу с гневным «Ложь!», написанным чьи-то уверенным почерком. Не моим. Леди Джейн? Или… чьим-то еще? Это был не просто эмоциональный всплеск. Это была позиция. Опасная позиция.

Я медленно обошла комнату, словно осматривая крепость, в которой мне предстояло укрыться. Богословие на этих полках соседствовало с трактатами о земледелии, французские романы — с сухими отчетами о доходах поместья. Моя рука скользнула по корешкам, и я замерла у небольшой, неприметной книги в потертом кожаном переплете без тиснения. Я аккуратно вытянула ее. «Законы и статуты Англии, касающиеся прав наследования и передачи титулов». Сердце заколотилось с новой силой. Присев в глубокое кресло у камина, я открыла ее. Холодный, безличный язык указов и прецедентов обволакивал меня. «Акт о престолонаследии 1536 года»... «Акт 1544 года»... Я листала страницы, и строки расплывались перед глазами. Моя голова — вернее, та, что принадлежала настоящей Кэтрин — знала основы и сейчас они медленно, обрывками, всплывали в памяти. Я была внучкой Марии Тюдор, младшей сестры Генриха VIII. После детей самого короля и их потомков, после шотландской линии Стюартов... была я. И моя покойная сестра, Джейн. Несмотря на казнь Джейн как «узурпаторши», Елизавета, с ее сомнительным происхождением, не могла не видеть во мне угрозы. Каждая неверно истолкованная улыбка, каждая случайная встреча могли стать шагом к эшафоту. Я отложила книгу и подошла к узкому окну. За свинцовыми переплетами стекол раскинулись влажные, изумрудные поля, подернутые утренней дымкой. Идиллический пейзаж. Однако настроения любоваться этой умиротворенной красотой не было. Я продолжала напряженно размышлять.

Библиотека должна стать моим первым рубежом обороны. Здесь, среди этих молчаливых свидетелей прошлого, я должна была научиться понимать правила игры, в которую меня забросили без моего согласия. Вернувшись к пюпитру с Хрониками, нашла чистый лист бумаги и взяла перо из стоявшей рядом подставки и, дрожа от сосредоточенности, вывела: «Вопросы». И под этим заголовком, одно за другим, стали появляться пункты, рожденные из обрывков чужой памяти и холодного страха:

▬ что именно стало причиной развода с Гербертом?

▬ почему за все время болезни никто не навестил меня, не написал ни одного письма?

▬ каковы истинные границы моей свободы? Кто докладывает о моих перемещениях и словах?