— Не очень хорошо.

— Так юн, подавал такие надежды... И был так неосторожен. Вы же понимаете о чем я?

— Нет.

— О, а вы немногословны. Редкая добродетель для женщины! А Говард вчера был удивительно болтлив. И говорил интереснейшие вещи. О доме близ Луандуна. О старом флигеле… о священнике, прибывшем под чужим именем. И, разумеется, о мессе.

— Я не понимаю, о чём вы говорите, сэр Фрэнсис.

— Разумеется. — Он чуть улыбнулся. — Никто никогда ничего не понимает. До тех пор, пока не окажется в Тауэре. Поистине удивительное место с исключительно целительным воздухом. Он действует на память удивительно благотворно.

— Многие все еще упорствуют в своих заблуждениях и придерживаются старой веры. Вы считаете, это то, что должно занимать Тайный совет?

Уолсингем отошел от окна и подошёл ближе, пристально рассматривая меня. А я порадовалась своей вуали. С ней мне можно не опасаться, что лицо выдаст мой ужас. И вдвойне порадовалась тому, что не пустила сюда Мэри. Узнав, кто нанес нам визит, она побелела, задрожала и почти сомлела. Пришлось оставить ее на попечение Бэтси и спуститься одной в логово льва. По иронии судьбы это логово располагалось в моем собственном доме.

— Если на мессе собираются люди, уже однажды поставившие Англию на грань смуты, это начинает занимать даже её величество.

Он остановился совсем рядом.

— Говард утверждает, что видел там даму в сером бархате. Высокую. Светловолосую. Очень благородного происхождения.

— В Луандуне много светловолосых дам.

— Но очень мало тех, одно имя которых способно поднять половину королевства под католические знамена.

Воцарилась гнетущая тишина. Уолсингем не спешил ее прервать, внимательно наблюдая за мной, словно изучал муху на стекле.

— Если вы пришли обвинить меня, обвиняйте прямо!

— Пока что я пришёл предупредить вас.

— Предупредить?

— Да. — Его голос стал почти мягким. — Потому что, если молодой Говард вспомнит ещё что-нибудь… следующим местом, где нам доведется пообщаться, станет Тауэр.

— Я верна короне.

— Я в этом не сомневаюсь, миледи. Вопрос лишь в том, какой именно короне. Впрочем, сегодня я здесь не за тем, чтобы устраивать допросы. Сегодня, моя дорогая леди, я всего лишь скромный посыльный, который привез вам волю Ее Величества.

Чуть дрожащей рукой я взяла протянутый мне свиток. Дежа вю какое-то. Всего полгода назад в Большом зале Джон Болл вручал юной растеряной девушке похожее письмо. Скрученный в небольшую трубочку бумажный лист. Королевская печать с гербом: лев и дракон, держащие щит. Так мало времени прошло. И так сильно все изменилось.

Решительно сломав печать, я вчиталась в текст

Любезная моя Кэт!

Ты слишком долго прячешься в своем тихом углу и уже все королевство судачит о тебе. Я нахожу это ужасно несправедливым. И, в заботе о твоем благе, тебе надлежит без промедления, прибыть ко двору и пребывать здесь некоторое время, чтобы я могла удостовериться в твоем благоразумии и той верности, которую ты всегда питала к нашей короне. Мне бы хотелось в это верить.

И прими дружеский совет от своей королевы. Не стоит внимать речам тех, кто склоняет к необдуманным поступкам. Ведь те, кто громче всех говорит о поддержке и преданности, первыми бросают на погибель, когда приходит час отвечать за сказанное.

Пусть твое прибытие будет скромным и без излишнего сопровождения. Я велю приготовить тебе комнаты рядом с галереей, ты помнишь, там всегда теплее по утрам. И пусть графиня Пембрук, с которой ты все еще неразлучна, возьмет с собой лютню. Мне говорили, что она прекрасно поет. И не забудь ту серебряную сетку для волос, что была на тебе прошлой зимой. Даже в моей гардеробной нет столь искусной работой.

Приезжай скорее! Я с нетерпением жду, когда смогу видеть твое лицо. Лицо, которое не научилось лгать так искусно, как прочие здесь

И да хранит тебя Бог, кузина.

Elizabeth R.

Под внимательным взглядом Уолсингема я сжала кулак, безжалостно сминая бумажный лист. Лицо, значит?

Греневик, Этхем Хаус. Май 1563 года

Вернувшись из Луандуна с новостями, я предполагала, что часть слуг разбежится. Вряд ли кто захочет уехать на самый край земли, в неизвестность, с опальной хозяйкой. Кто станет связывать свое будущее с той, положение которой при дворе столь ненадежно. Однако, все получилось иначе. Ехать решили почти все.

Тем вечером перед вечерней молитвой я собрала всех слуг в холле. На этой площадке перед лестницей на второй этаж собрались все. И мастер Жиль в белоснежном фартуке и столь же белом поварском колпаке. Этот головной убор я сшила ему в благодарность за те изумительные блюда, которыми он потчевал меня во время болезни. И наш милейший повар страшно гордился подарком. За спиной его стояли кухонные девки, горничные, старый Джеффри со своими подручными, пухлый Глен, прачки, мальчишки, отвечающие за чистку каминов. Возглавляли их мой управляющий, мастер Томас, и экономка, миссис Барлоу. Сквозь высокие окна холла врывались яркие лучи майского солнца, хорошо освещавшие обращенные ко мне напряженные лица. За спиной у меня стояла леди Мэри, к которой вернулись ее всегдашнюю стойкость и бесстрастность.

Я сжала руки, чтобы скрыть дрожь и почувствовала молчаливую поддержку моей дорогой подруги.

— Вы все знаете, что по воле Ее Величества я ездила в Бэлла-корт. И ее милостью мне было даровано поместье в герцогстве Думнон. Отбыть туда я должна не позднее чем через неделю, считая от сегодняшнего дня. — начала говорить я, и собственный голос показался мне чужим. — Вы все долго и честно служили мне. Поэтому каждый из тех, кто посчитает нужным остаться, получит жалованье за три месяца и наилучшие рекомендации. С теми же, кто решит остаться со мной, мы отправимся далеко от столицы, далеко от двора, на запад.

При последних словах по рядам собравшихся пробежал шепоток. Жалость? Любопытство? Или ужас оттого, что та, кого они называют хозяйкой, стала персоной нон грата. А там и один шаг до камер Тауэра для благородной леди и пыточных подвалов для ее не столь благородных слуг.

В этот момент заговорила леди Мэри — спокойно и твердо.

— Ее светлость нуждается в вашей верности сейчас как никогда более. Помните, кому служите.

После ее слов пробежала новая волна шепота. Собравшиеся обсуждали столь важную новость и пытались уложить в голове новость о герцогском титуле и опале. А потом все пришло в движение. Еще мгновение назад люди настороженно переглядывались, а затем, резко, стало шумно.

— Думнон? — переспросил мастер Жиль своим вечно недовольным тоном. — О, какой кошмар! Это ж почти край света.

— Зато море. И тепло, — лениво заметил садовник Глен, почесывая щетинистый подбородок. — Говорят, там яблони хорошо растут.

— Если тамошними ветрами не сдует твою ленивую задницу, — огрызнулся Жиль. И тут же, не дожидаясь ответа, развернулся и заорал на своих подчиненных. — Эй вы! Проверьте инструменты! И не вздумайте оставить мои ножи, олухи!

Стоило закончиться этой короткой перепалке, как дом охватила всеобщая суматоха. А миссис Барлоу даже не стала слушать язвительные реплики до конца. Как только прозвучали первые слова мастера Жиля, она развернулась так резко, что взметнулся тяжелый подол юбки, показывая щиколотки в кокетливых белых чулках, и хлопнула в ладони, подзывая горничных.

— Марта, Сьюзан! Живо пересчитывать постельное белье! И найдите сундук с зимними одеялами. Бэтси, на тебе гардероб Ее светлости и Ее сиятельства! — Серебро пакуйте отдельно. И описи на каждый сундук крепите, сам все пересчитаю. И осторожнее с подсвечниками, не погните, дубины вы безрукие.

Она стремительно уходила прочь, на ходу отдавая приказы высоким пронзительным голосом так, словно переезд был делом давно решенным.

Томас, как всегда, рассудительный и основательный, уже подозвал двух своих помощников и начал распоряжаться, степенно направившись к выходу.