Наемник молчал, тяжело дыша. Факел затрещал, тени инструментов качнулись, словно с нетерпением потянулись к нему. Уолсингем больше не стал ждать ответа. Коротко кивнув палачу, он шагнул назад, в нишу, густую тьму которой не могли разогнать факелы. Раскаленный прут коснулся ступни изувеченной ноги. И в подземелье Тауэра раздался протяжный, полный боли и неутолимой ненависти крик.

— Кээээтрин...

Греневик, Этхем Хаус . Весна 1563 года

Прильнув к кружочку оконного стекла, я бездумно водила пальцем по свинцовому переплету. Дева в беде. Ах, до чего романтично. Юная дева в беде, совсем как в романе. Правда, дева уже не юная, да и не дева уже, если верить донесшимся до меня оговоркам. Впрочем, собственная память, вернее, память Кэтрин, стыдливо молчала на этот счет.

Да и история, если разобраться как следует, вышла не про романтичную деву, а про романтичную дуру. Как я могла, как могла я забыть, ни о какой вакцинации речи не было. И мне нужно было запастись всем необходимым и устроить полную изоляцию для себя, для слуг, а не бежать сломя голову спасать королеву. Королеву, которая...

Резко отвернувшись от окна я наткнулась на встревоженный взгляд леди Мэри. Что ж, тревога достойной дамы имела под собой все основания. Второй раз меньше чем за полгода я оказалась на одре болезни и страданий. Или на одере? Или этот загадочный одр или одер может быть только смертный, а для болезни и страданий сгодится и ложе?

Поняв, что думаю о какой-то чуши, я решительно тряхнула головой. Не время предаваться раздумьям о всякой чуши.

— Мэри, не смотри на меня так. Я уже полностью оправилась от болезни. Как бы там ни было, жизнь продолжается.

Недоверчиво покачав головой и ничего не сказав, моя подруга и наставница вернулась к отложенным пяльцам. Меня же мысли унесли к событиям четырехмесячной давности.

Я болела всего несколько недель. Однако они казались и мне, и тем, кто ухаживал за мной, долгими, очень долгими, почти бесконечными. О прежних своих днях в Этхем-хаусе вспоминала так, словно это было далекое прошлое, словно не я бежала раскинув руки и хохоча во все горло по усыпаному одуванчиками зеленому лугу. Словно не я подразнивала мастера Жиля, требуя от него приготовить на завтрак что-то легкое, воздушное, а не этот его бесконечный «фундамент дня» и «укрепление гуморов». И эта отстраненность объяснялась совсем не тем, что прошло действительно много дней. А тем, что пока из-за недуга я лежала в своей спальне в тиши и беспомощной слабости, весь мир отошел от меня на огромное расстояние. Казалось, что в моей жизни остались только истертые гобелены, окна с зеленоватыми стеклами, запах уксуса для обтирания и сушеной лаванды

Те дни моей болезни, когда жар спадал, мне казалось, будто я плыву по черному озеру, а на далеких берегах, в непроглядной дали остались все события моей жизни, как этой, так и прошлой. Но, бывали часы, когда я металась в бреду, вызванном оспенной горячкой. Приступ начинался с мучительного озноба. Казалось, будто кости пронзают ледяные спицы, и никакие грелки с раскаленным песком, никакие одеяла, подбитые мехом, не могли изгнать этот холод. Едва озноб отступал, накатывал нестерпимый жар. Казалось, раскаленный воздух кузни вдувают мне прямо в легкие. Щеки пылали, губы трескались до крови, и я то пыталась совать с себя рубашку и скинуть одеяла, то куталась в них снова, сама не понимая, чего просит измученное тело. Голова гудела, как церковный колокол. Под закрытыми веками вспыхивали багровые и золотые искры. Но, когда бы я ни открыла их, вокруг царила только чернильная тьма. И я старательно пыталась не думать о причине столь беспросветного мрака.

На несколько дней я полностью погрузилась в бредовое забытье. И мне чудилось, будто я карабкаюсь, карабкаюсь с каким-то огромным, нечеловеческим усилием на вершину огромной скалы. Но, постоянно натыкаясь на невидимые препятствия, я раз за разом скатывалась к ее подножию, чтобы снова, истекая потом, пыталась вновь карабкаться вверх. Иногда ко мне возвращалось подобие ясности мысли. И тогда я понимала, что лежу в постели, узнавала запахи уксуса и восковых свечей, вполне разумно разговаривала с леди Мэри. Но, уже спустя несколько минут, начинала жаловаться на темноту, в которой я обречена бродить, на скалу, на вершину которой все пыталась подняться.

Были и еще более мрачные часы, когда мне казалось, что я вижу перед собой арку, словно вытканную из золотистого света. И я бегу вперед что было сил, чтобы тотчас оказаться в беззвездной темноте. Я кричу, протестую, отказываюсь признать, что все вот так вот закончилось. И, словно в ответ на мое отчаяние, в чернильной мгле начинают загораться звездочки. Желтые и почти белые, огромные и жаркие, словно Солнц, и бледные, как свет луны.

Я побежала к ним. Откуда-то я знала, что мне нужно только лишь дотянутся до одной из них и все станет хорошо. Но воздух вокруг меня становился все более вязким. Он облеплял меня, сковывал движения. И каждый новый шаг давался мне с все большим и большим трудом. Но, я не отступила, не сдалась. Изо всех сил я рванула вперед, навстречу бледно-желтому теплому свету. И очнулась.

Вокруг царила глухая ночь. В кресле дремала леди Мэри. А огонек, к которому я бежала, оказался пламенем свечи на столе. Я видела, я снова видела. В изнеможении прикрыла глаза и провалилась в глубокий целительный сон без каких-либо видений.

А утром для меня снова засиял свет! И с безграничной радостью я оглядела знакомую комнату. Она была щедро залита солнечными лучами, из-за которых старые гобелены казались еще более выцвевшими, а темные дубовые панели внезапно зазолотились оттенками ореха. Этот яркий свет безжалостно подчеркнул худобу моих рук, следы подживших струпьев на них. И осунувшееся, встревоженное лицо, лицо моей дорогой Мэри. Увидев, что я смотрю на нее, что я вижу ее, она внезапно улыбнулась. Улыбнулась широко, искренне, с тем безграничным, безбрежным счастьем, которое может быть лишь у матери выздоравливающего от опасной болезни ребенка.

— Да будет прославлен Бог за Его бесконечное милосердие!Кэти, девочка моя дорогая, ты, наконец, очнулась!

— Мэри, почему я тут, не во дворце? Как долго я здесь?

Резко помрачнев, она начала неторопливо поправлять мои подушки. Наконец, решившись, неохотно сказала, что таков приказ королевы. Сразу, как только стало понятно, что меня поразил тот же опасный недуг, меня погрузили в карету и отправили восвояси, в Этхем-хаус.

— К счастью, и я не перестану благодарить за это Господа нашего, с нами увязался мастер Болл. Если бы не его помощь, не знаю, чтобы мы делали! Доктор Беркот, этот надутый болван, отказывался ехать! Представь себе, Кэти, он кричал посыльным: «Что за беда! Если она больна, дайте ей умереть!».

Воспоминания о тех днях, об охватившем ее бессилии были столь горьки, что глаза моей дорогой наставницы и спасительницы наполнились слезами. Едва справившись с собой, она продолжила рассказ.

— К счастью, наш красавчик Джон был так решителен, что пригрозил убить доктора, если тот не поедет с ними. И потащил его к лошадям буквально за шиворот! Но, всего через два дня Беркота срочно призвала королева. Ей потребовались какие-то притирания.

Так, значит. Притирания, значит. Вот она, монаршая благодарность. Я запомню. А чтобы не забыть — запишу!

Через силу улыбнувшись, я погладила Мэри по руке.

— Дорогая, не нужно так расстраиваться. Я уверена, что здесь обо мне позаботились куда лучше, чем во дворце. И я смогла выздороветь назло злопыхателям.

Леди Мэри с облегчением улыбнулась и начала рассказывать мне последние новости. Эта легкая болтовня ни о чем постепенно уняла мой гнев. И, оглядевшись вокруг, я начала хвалить ее за то, что комната моя была безукоризненно опрятной, наполненной свежим чистым воздухом, легкими ароматами сушеной лаванды и лепестков роз. Не было ни спертого зловония, ни мокрых от пота простыней, которые бы говорили вошедшему о долгих неделях телесного недуга.