— Мне жаль, что ваша миссия завершается подобным образом, — сказала она, аккуратно подбирая слова. — Вы были… яркой фигурой при здешнем дворе.

— Яркой, но, увы, недостаточно ловкой, — иронично усмехнулся его преосвященство. — Однако — он вновь обратил на меня взгляд своих проницательных черных глаз, — кто знает, леди Кэтрин, как повернется колесо Судьбы? Быть может, настанет день, когда королева на троне Альбиона увидит в короле Испании не врага, а брата во Христе. И, кто знает, может быть эта королева пожелает видеть именно меня испанским послом.

— Ваше преосвященство изъясняется загадками. Но, в одном вы правы. Пути Господни неисповедимы, а будущее сокрыто от глаз простых смертных.

— Воистину так! Но, коли я пришел попрощаться, мне бы хотелось оставить о себе воспоминание большее, чем несколько мимолетных встреч. А посему — Он поднял руку и указал на высокое окно выходящее на подъездную аллею. Жест его был полон такого спокойного достоинства, что я невольно перевела взгляд. Потом ахнула и бросилась из зала туда, туда где увидело то, от чего дыхание прервалось, а сердце быстро застучала в груди. На подъездной аллее, у парадного крыльца, стояли, удерживаемые конюхом, не меньше двух дюжин лошадей. Изабелловые, буланые, черные, словно вороново крыло. И те, редчайшие, серебристые, что ценятся на вес золота. Подарок немыслимой щедрости нервно перебирал тонкими сильными ногами, косил огромными, чуть раскосыми глазами на последние лучи заходящего солнца на моей подъездной аллее.

Я замерла, пытаясь справится с бурей чувств. Затем повернулась к испанцу, неслышно подошедшему и тоже любовавшемуся лошадьми с какой-то щемящей тоской.

— Это какой-то урок, ваше преосвященство? Вы воспользовались моими насмешливыми словами, чтобы преподать мне его?

— Нет, моя дорогая Мадам. Это всего лишь дар, дар достойный королевы. И пусть он станет залогом того, что для Его Католического величества нет ничего невозможного. И он всегда будет помнить о той, в чьих жилах течет истинная кровь Тюдоров. — И он отвесил еще один глубокий церемонный поклон. — А теперь — прощайте. Я буду молиться, чтобы Господь даровал нам новую встречу при лучших обстоятельствах.

С этими словами он сбежал с крыльца, вскочил на коня и вскоре его силуэт скрыли наступившие сумерки. Больше я его никогда не увидела.

А новый день принес новые встречи.

Греневик, Этхем Хаус. Май1563 года

Я стояла на крыльце Этхем-хауса и недовольно смотрела на мир. Мир столь же недовольно смотрел на меня. Он был серым, зыбким, словно тоже не мог понять, стоит ли ему просыпаться. Холодный туман наползал с речки. И в нем подъездная аллея казалась призраком самой себя. Еще в той, первой своей жизни, я терпеть не могла вставать спозаранку. И теперь, став знатной дамой, казалось бы, могла спать так долго, как мне хочется. Но, нет, кто же мне даст. Плотней укутавшись в простой суконный плащ, накинутый поверх простого же дорожного платья из темной шерсти, я зябко передернула плечами. Сыро. — Господи, да сколько можно грузить этот проклятый сундук, — раздраженно пробормотала я себе под нос. Возмущаться вслух я не рискнула, несмотря на весь свой высокий титул. Во дворе царил плохо управляемый хаос. Слуги бегали между телегами и возками, укладывая последние тюки, мешки и ящики. Лошади фыркали, били копытами по мерзлой земле. Кто-то спорил из-за пропавшего котла, кто-то искал дорожный плащ миссис Барлоу. И все это из-за меня. Я прекратила нетерпеливо постукивать стеком по ладони в перчатке и медленно выдохнула, наблюдая как Глен осторожно укладывал в повозку кадку с розмарином. Он мог остаться. Все они могли. Но не остались. И я до сих пор не понимала, почему. Мыслями я унеслась в события, приведшие ко всей этой суете спозаранку. Тот день так хорошо начинался! Мы, со спешно вызванным из Луандуна мастером Томом, решали, что же теперь делать с привалившим счастьем в виде табуна редкостных и очень дорогих лошадей, а также толпы конюхов, оставленных щедрым испанцем в нагрузку. Томас, растерявший всю свою невозмутимость, только всплескивал руками и несвязно бормотал. Он то хватался за бороду, то принимался загибать пальцы, подсчитывая расходы и прибыли одновременно. И никакая растерянность не могла сбить его с намеченной цели — Да что ж это делается-то, миледи… Да ведь это… это ж целое состояние на четырех ногах! Овса не хватит — ни нашего, ни соседского. Сено по осени покупать придется возами, своего столько не заготовим. И кузнеца нового нанимать. И конюхов селить где-то. Господи помилуй…Со всего королевства на жеребят будут писаться. Это ж деньги-то какие, доход! Понимать надо! — Вы, Томас, кажется, сейчас плачете от горя или от счастья? — осведомилась я. — От расходов, миледи, — с достоинством ответил он и тут же мечтательно добавил: — И от доходов тоже. Я невольно рассмеялась. — Не вы ли, милый Томас, каких-то полгода назад говорили, что прибыль — она в полных амбарах, в приплоде скота, в исправных крышах над головами арендаторов. А цифры на пергаменте, цифры — дело тщеславное. — Так я и теперь так считаю! — горячо возразил Томас. — Амбары — дело богоугодное. Овцы — тоже. Но это… — он понизил голос почти до благоговейного шепота, — это ж небесные лошади, миледи! Последнее слово он произнес так, словно говорил о святых мощах. А затем мечтательно зажмурился и продолжил несколько не в такт. — Вот что, выпасы нужно новые ехать смотреть... Конюшни придется перестраивать. Нет, новые поставим. Каменные. И сторожей, сторожей добавить. — Сторожей? О, вы опасаетесь конокрадов? Томас глянул на меня так, словно я спросила, опасается ли он дождя в Англии. — Миледи, за такую лошадку прирежут не задумываясь. Он снова потеребил бороду и вдруг добавил с неожиданной грустью. — Эх, старый я дурак, размечтался. Я-то что раньше думал-то? Лучшие кони у Норфолка. — А теперь? — А теперь, — Томас тяжело вздохнул, — теперь лучшие кони у нас. И, видит Бог, это меня пугает почти так же сильно, как радует. Но, доход! В этот момент сладкие мечты моего тщеславного управляющего были прерваны самым беспардонным образом. Дверь кабинета приоткрылась, и в щель просунулась взъерошенная белокурая голова Джона Болла. Бывший королевский гонец — или всё ещё королевский, кто его поймет, — так и продолжал жить в моем доме на каких-то совершенно неясных условиях . Были у меня некоторые подозрения, были... Поэтому я не гнала его, но и не спешила спрашивать, что же он тут делает. — Ваше сиятельство, — несколько фамильярно начал он. — Вам следует спуститься. К вам визитер... Визитеры... — Посмотрев на мои сузившиеся глаза, он несколько смешался и предпринял попытку стратегического отступления. — Стоять! Кто разрешил тебе врываться в мой кабинет без стука? Кто разрешил тебе прерывать мой разговор с мастером Томасом? Где Марта, в конце концов? И почему мне докладываешь ты, а не она? — Миледи, виноват перед вами. И наказание приму безропотно. Только прошу — вам и вправду лучше спуститься немедля. Не тот это человек, которого следует заставлять ждать. Я внимательно посмотрела на королевского гонца. Или уже бывшего королевского гонца? Красив, зараза, ой, красив! Златые кудри и лицо, будто нарочно созданное для того, чтобы разбивать женские сердца. Серо-голубые глаза смотрели открыто и весело, а белозубая улыбка появлялась так легко, что сердиться на него было почти невозможно. Неудивительно, что окрестные девушки — от пяти до семидесяти пяти — были все поголовно влюблены в него. — Ступай, пригласи леди Мэри спустится в Большой зал. И скажи, наконец, кого там принесло? Джон вновь поклонился, уже без прежней дурашливости. — К вам прибыл с визитом сэр Фрэнсис Уолсингем!

Высокий, сухощавый, он стоял у окна, сцепив руки за спиной. Лицо очень смуглое. У вчерашнегой испанца — де ла Куадры — и то кожа была светлее. Тихий, размеренный голос, в котором слышна привычка допрашивать людей.

— В Луандуне только и разговоров, что о молодом Говарде? Вы же помните его?