Двадцать тысяч фунтов! Даже я, так мало все еще знающая эту реальность, поняла, насколько это безумная щедрость. И поверила, на секунду я поверила, что Елизавета мне действительно благодарна.

Но королева еще не закончила. Поднявшись с трона — величественно и грациозно — она спустилась ко мне.

— Сними же свою вуаль, моя дорогая Кэтрин. Мы хотим увидеть лицо той, кто так много сделала для нас.

У меня перехватило дыхание от накатившей волны панического ужаса. В ушах звенело. Медленно, словно в кошмаре я подняла непослушную руку и сдернула густую вуаль. Прохладный воздух тронного зала коснулся моего лица и в зале воцарилась мертвая тишина, наполненная любопытством и ожиданием.

Елизавета стояла так близко ко мне, что я видела каждую черточку ее лица, мельчайшую тень эмоций. Поэтому хорошо разглядела мелькнувшую в ее темных глазах — знаменитых глазах Тюдоров — радость. Зрачки ее чуть сузились, а в уголках глаз начала медленно проступать улыбка.

Они смотрела на мое лицо. Медленно, наслаждаясь, скользила взглядом по оспинам на щеках, по рубцу на лбу, по обезображенному болезнью подбородку. И ей явно доставляло глубокое, почти чувственное удовольствие мысленно поставить рядом с моим изуродованным лицом свое — чистое, гладкое и по-прежнему прекрасное.

Затем улыбка стала шире, а в глазах мелькнул недобрый огонек.

— О, моя несчастная кузина… — произнесла она тихо, почти шепотом. — Как же жестоко обошлась с тобой судьба. Такая красота погублена.

Она смотрела на меня и не могла насмотреться, словно хотела запомнить каждый изъян, чтобы до конца поверить, что ее лицо не пострадало. А потом Елизавета издала тихий смешок и развернула меня лицом к придворным.

— Взирайте же на нашу кузину, герцогиню Думнон. Мы возвысили ее, дабы все знали: Англия умеет вознаграждать верность и службу своей королеве.

Тихий смех, брезгливые вздохи, шепотки “Боже милостивый…” “Как она уродлива” “Ну и рожа…” А кто-то просто хихикал, жеманно прикрывая рот рукой. Я стояла истуканом, не в силах пошевелиться, абсолютно не понимая, что делать дальше. Слезу жгли глаза, но я знала, что ни одной нельзя дать упасть. Ни одной. Только не здесь.

Елизавета, смотрела на это представление во все глаза и, казалось, не могла насмотреться. Наконец, она заговорила.

— Поскольку здоровье твое успело восстановиться, тебе надлежит не позднее, чем через неделю отбыть в свое новое поместье. Там, в тишине и покое, ты сможешь наслаждаться нашей милостью. Мы дозволяем вам удалиться.

Я сделала еще один реверанс, едва удерживая равновесие на подкашивающихся ногах, отступила на три шага, и, лишь затем развернувшись, направилась выходу. С открытым лицом,через шеренгу перешептывающихся придворных. Двери закрылись за моей спиной с тяжелым стуком.

Отчаяние накрыло меня с головой. Щедрые, безумно щедрые дары королевы были лишь предлогом. Главная цель - публично унизить меня и показать всему двору, что бывает с теми, кто слишком близок трону. И свою партию Елизавета отыграла блестяще.

Я прикусила губу, чтоб не заплакать и попыталась вспомнить, в каком же направлении расположены предоставленные мне покои. Одна мысль что там Мэри, что Мэри меня ждет и тревожится, дала мне силы идти. И тут тонкая женская рука внезапно потянула меня за рукав. Молоденькая фрейлина, почти девочка, с испуганными глазами, приблизилась вплотную и прошептала:

— Пойдемте, миледи. Королева ждет.

Гверн Ду. Июнь 1563 года

— После заката в Гверн Ду лучше не ездить, капитан.Туман поднимается быстро и гати становятся предательскими. Один неверный шаг, и трясина молча проглотит вас.

Мы с Риверсом переглянулись. День клонился к вечеру и надо было что-то решать с ночевкой. По другую сторону болота лежала деревня местного барона, а чуть дальше — его замок. Там могли приютить всех, там можно было получить крышу над головой, сухую теплую постель, безопасную ночевку и свежую горячую еду. Две недели пути с лесными ночевками вымотали всех: и людей, и лошадей. Особого внимания требовал табун моих драгоценных ахалтекинцев. К Томасу уже подходили конюхи и просили хотя бы несколько дней передышки в теплой конюшне для небесных коней. Так что, стоило рискнуть и попробовать достигнуть замка сегодня.

Проводник же, угрюмый валлиец, решительно отказывался вести нас вечером

— Ночью Гверн Ду сам решает, кого отпустить, а кого оставить, — буркнул он, сплевывая. — Я свою шкуру ценю.

Риверс выругался сквозь зубы, но спорить не стал — бесполезно. Всей стране было известно о твердолобом упрямстве валлийцев. Мы стояли у самого начала болота и смотрели на гать — зыбкую тропу из подгнивших бревен. Выдержит ли она груженные телеги, не оборвется ли где-нибудь посреди болота?

—Схожу на разведку, — сказал Риверс, проверяя, хорошо ли закреплена шпага. — Если гать держит, вернусь и поведем телеги. Если нет — возвращаемся в Бакфаст и завтра идем в обход. Лишних сорок миль, дьявол побери это болото.

Я шагнула вперед.

— Я с вами, капитан.

Он повернулся и удивленно посмотрел на меня, вернее, на мои юбки и длинные полы дорожного плаща. Одежда, красивая и опрятная еще утром, к вечеру обзавелась потрепанным и заляпанным грязью подолом.

— В таких юбках на болотах делать нечего, миледи. Вы утопите и меня и себя.

Мне же не хотелось сдаваться. Эти проклятые болота казались мне отличным предлогом выполнить то, о чем я задумывалась еще дома. Сколько раз за эти две недели пути я проклинала тяжеленные широкие юбки, которые за все цеплялись, намокали от росы, собирали на себя всю грязь мира. Я терпела, соблюдая приличия. Но снисходительный тон Риверса подхлестнул меня не хуже, чем Луну стек.

— Подождите меня несколько минут, капитан. Думаю, у вас не будет поводов для отказа.

В его глазах мелькнула тень любопытства, но он промолчал, лишь скептически приподняв бровь.

Я же вернулась к карете, где меня в тревожном ожидании томились леди Мэри и Бэтси, и изложила свой план. Бэтси захихикала и принялась доставать вещи, которые мы приготовили еще в Этхем-Хаусе, еще до отъезда. Брюки из плотной темной шерсти, мужская рубашка, короткий камзол. И сапоги, высокие сапоги, в которых мне будет более чем удобно. Мэри шокированно молчала, не решаясь хотя бы попытаться меня отговорить. Здесь и сейчас весь ее жизненный опыт был бесполезен. И теперь я была ее опорой и поддержкой.

Когда я вышла из кареты, окружающие повернулись ко мне, но никто не осмелился ничего сказать. Ривер оглядел меня, останавливаясь взглядом на моих бедрах, моих ногах в обтягивающих штанах. Медленно, неторопливо, так, что от смущения у меня запылали щеки.

— Ну что ж… — протянул он наконец. — Теперь хотя бы юбки не потянут вас на дно.

Я поправила кинжал на поясе и кивнула в сторону гати.

— Тогда не будем терять времени, капитан. Вечереет.

И тут за спиной раздался хорошо знакомый голос, доставший меня за недели пути до самых печенок. И если бы только меня!

— О, а я тоже с вами! — бодро объявил Болл. — Вдруг Ее светлости станет скучно в болотах. А я могу развлекать разговорами. К тому же, раз уж она в штанах, то теперь мы все трое — настоящая мужская компания. И можно не слишком подбирать выражения, приличествующие слуху благородных дам.

Риверс мученически возвел глаза к небесам, вздохнул и первым шагнул на гать.

Болото встретило нас тишиной, от которой по спине пробегали мурашки. От каравана мы отошли уже довольно далеко, когда гать под ногами стала более зыбкой. Все вокруг заволок туман, такой густой, что казалось, будто мы идем внутри молока. В нем тонули все звуки: чавканье сапог, поскрипывание кожи, наше тяжелое дыхание. Мир вокруг стал бесконечно далек. Остались только узкая тропа под ногами и бесконечное облако тумана.

Внезапно Риверс насторожился и стал удивительно похож на добермана, который уже почуял что-то необычное, но еще не понял, что это.