— Небесные лошади — тихо произнесла она. — Говорят, у шаха персидского такие есть. И у султана османского. Цена каждого… сравнима с годовым доходом баронства.

Я понимала это. Чувствовала всей душой. Это было недостижимо. Красота такого уровня была не для Кэтрин Грей, особы с неясным будущим и сомнительными, но опасными правами. Она была для королев. Я могла только смотреть, впитывая этот образ, чтобы хранить в памяти.

Именно в этот момент полной беззащитности перед этой красотой, я ощутила легкое движение воздуха за спиной и услышала тихий, бархатный голос. Говорили по-английски, но с мягким, певучим акцентом, который обволакивал слова, как дорогой испанский херес.

— Прекрасное зрелище, не правда ли, мадам? Будто они сошли с картин самого Тициана.

Я вздрогнула и обернулась. За мной, в полушаге, чуть отвернувшись, стоял мужчина в черном камзоле дорогого испанского сукна, оттененного лишь белизной кружевного воротника и тонкой золотой цепочкой на груди. Его лицо было смуглым, с острыми чертами, умными, проницательными глазами и аккуратной эспаньолкой. Он выглядел лет на сорок пять, и в каждом его жесте читалась уверенность человека, привыкшего, чтобы его слушали.

— Диего де ла Куадра, к вашим услугам, — произнес он, делая едва заметный, но безупречно вежливый поклон. — Посол его величества короля Филиппа при дворе королевы Елизаветы.

Леди Мэри не издала ни звука. Она лишь слегка побледнела, и ее пальцы сжали складки ее черного платья. Взгляд, прикованный ко мне, был полон глубокой, леденящей тревоги. Она знала. Она знала, кто он, и, видимо, догадывалась, зачем он здесь. И молчала. Сердце у меня упало куда-то вниз, но я, вспомнив все уроки, сделала легкий реверанс.

— Сэр, вы знаете меня?

— Кто в Англии не знает о розе, хранимой в Греневике? — Его улыбка была обаятельной и абсолютно непроницаемой. Он кивнул в сторону ахалтекинцев. — Вам нравится та, изабелловая? В ней кровь самого Ак-Боя, коня, чьих потомков в Бухаре меняют только на равный вес в золоте.

— Она… совершенна, — честно призналась я, не в силах отвести взгляд от кобылы

— Совершенство должно принадлежать совершенству, — мягко продолжил де ла Куадра. Он сделал паузу, давая словам просочиться в сознание. — Его величество король Филипп, ваш добрый кузен и защитник истинной веры, следит за вашей судьбой с великим участием. Ему тяжело видеть, как дочь леди Фрэнсис Брэндон и правнучка короля Генриха вынуждена довольствоваться ролью пассивной зрительницы в собственном королевстве.

Я перевела дыхание. Воздух вокруг нас словно сгустился, шум ярмарки отодвинулся, стал фоном.

— Моя роль определена королевой Елизаветой, — осторожно произнесла я. — Законной королевой.

— Роль, которую можно переписать, — так же тихо ответил посол. Его голос стал еще интимнее, доверительнее. — Англия тоскует по стабильности. По законному наследованию. По возвращению в лоно Святой Матери-Церкви. Королева… избрала опасный путь. Путь раздора с Испанией, с Римом, со своей собственной знатью. Этот путь ведет в пропасть. Он снова посмотрел на ахалтекинцев. — Его величество готов быть вашим щитом и мечом. Флот. Войска. Золото. Все, что нужно, чтобы правда восторжествовала. Чтобы корона Святого Эдуарда нашла свою законную владелицу. Вас, мадам. Екатерину Первую, католическую королеву Англии.

Слова висели в воздухе, тяжелые, как свинец. Предложение. Измена. Государственная измена. Облеченная в шелковые формулировки и подарок в виде небесного коня.

— А если я скажу «нет»? — спросила я, и мой собственный голос показался мне чужим.

Де ла Куадра слегка склонил голову, его улыбка не исчезла, но в глазах промелькнула сталь.

— Тогда вы обречены провести жизнь в тени, наблюдая, как ваши права, ваша вера и ваша страна катятся в бездну. А эта лошадь… — он кивнул к ахалтекинцу, — достанется в качестве подарка этому выскочке Дадли. Жаль. Она была рождена, чтобы нести королеву. Он выждал момент, давая мне прочувствовать всю горечь этого сожаления. — Вам не нужно решать сейчас, мадам. Подумайте. Помолитесь. Вспомните свою мать, отца, сестру. Вспомните, за что они страдали. — он почтительно склонился в сторону окаменевшей леди Мэри. Еще раз поклонившись, дон Диего де ла Куадра сделал шаг, чтобы растворится в толпе так же бесшумно, как и появился.

Но, я решила оставить последнее слово за собой. На моем лице появилась легкая, почти кокетливая улыбка, которую моя предшественница в этом теле так часто видела на лицах придворных дам, просящих дорогую безделушку.

— Один конь, дон Диего, — сказала я мягко, с чуть слышной насмешкой в голосе, — это подарок для фаворитки. Для прихоти. — Я снова кивнула в сторону ахалтекинцев, и в моих глазах вспыхнул холодный, алчный блеск, так не соответствовавший моему юному лицу. — А вот целый табун… табун таких коней… Это уже подарок для королевы. Чтобы заявить о себе. Чтобы все увидели разом, с кем имеют дело. Просто… чтобы подумать.

Я позволила этим словам повиснуть в воздухе, наблюдая, как в его проницательных глазах мгновенно гаснет снисходительность и появляется живой, острый интерес. Я только что превратила его тонкий намёк в открытый торг, и сделала это с видом избалованной девицы, мечтающей о красивых игрушках. Но мы оба понимали, что речь не об игрушках. Леди Мэри едва слышно ахнула. Ее пальцы впились мне в руку так, что стало больно. Де ла Куадра на секунду замер, а затем тихо, почти с восхищением рассмеялся.

— О, мадам… Вы начинаете мыслить, как владычица. Это обнадеживает. — в этот раз он склонился передо мной в глубоком поклоне и все же скрылся из вида в толпе.

Я стояла, не в силах пошевелиться. В ушах гудело. Перед глазами все еще стояла изабелловая кобыла. А за ней призрачные видения: трон, армия, костры инквизиции… и гибель Елизаветы. Леди Мэри наконец подошла и взяла меня за локоть. Ее пальцы были ледяными.

— Пора ехать, Кэтрин, — сказала она глухо. Мы молча пошли к карете. Я не оглядывалась на прекрасных коней. Я боялась, что если обернусь, то уже не смогу справиться с искушением.

К сожалению, направились мы отнюдь не домой.

Предместья Луандуна. Октябрь 1562 года

Вырвавшись из теснот Луандуна, наша карета, вместо того, чтобы ехать к дому, вырвалась за городскую стену, в незнакомые мне предместья. Нас высадили у неприметной задней калитки большого поместья. Мэри быстро оглянулась. Три отрывистых, нервных стука по тёмному дереву — и дверь бесшумно распахнулась, впустив нас в сад, пахнущий осенней прелью и сырой землей.

— Мэри, куда мы… — начала я, но моя спутница лишь приложила палец к губам и повлекла меня через запутанные садовые тропинки к дальнему флигелю. Воздух там был другим — тяжёлым, затхлым, пропитанным воском, пылью и чем-то горьковатым. И тишиной. Лампады и несколько толстых свечей, расставленные в нишах, отбрасывали трепещущие тени на собравшуюся кучку людей — не больше двух дюжин. Внезапно во мне вновь проснулась память Кэтрин и я узнала их лица. Я знала почти каждого: кого-то с детства, кого-то видела при дворе. Там, в нише, лорд Дэнвер, чей брат умер в Тауэре. А та седовласая старушка — леди Элис, потерявшая состояние при конфискации. За ней — молодой Говард, чьи надежды на карьеру рухнули с воцарением Елизаветы. Их шёпот был похож на жужжание растревоженного улья. А в конце комнаты, на простом столе с белой тканью, стоял предмет, от которого кровь застыла в жилах — складной переносной алтарь с распятием. Он был маленьким, но для нас, собравшихся здесь, он означал одно: государственную измену. Тайная месса. Смертный приговор.

Особое место в этой моей новой жизни занимала религия. Я действительно была благодарна Высшим силам за дарованный мне шанс. Поэтому ежедневное чтение Писания не воспринималось наказанием, молитвы были долгими и искренними, а воскресенья, когда мы, включая прислугу, отправлялись на утреннюю службу в приходскую церковь, вносили приятное оживление в мою жизнь.