▬ пометки в книгах — чей почерк?

Шуршание пера было единственным звуком, нарушавшим тишину. Каминный жар согревал спину, но внутри оставался холодный, ясный комок решимости. Я не была той девушкой, которая когда-то жила в этом теле. У меня не было ее наивности, ее воспитанной с детства покорности судьбе. У меня был страх, огромный, всепоглощающий, но был и аналитический ум, отточенный в другом мире. И было это поместье, эта библиотека и время, которое я должна была использовать с умом. Первым делом — выучить этот почерк с пометками. Потом — аккуратно, через разговоры с леди Мэри, которая, казалось, хранила личную преданность памяти моей сестры, выяснить, что здесь, в этих стенах, считается безопасным, а что — табу.

Я подняла глаза от бумаги и посмотрела на ряды книг. Здесь, среди этих страниц, я найду не только ловушки прошлого, но и, возможно, ключи к тому, как выжить в настоящем.

Осторожный стук в дверь прервал мои размышления.

— Кэтрин, дорогая — заглянула леди Мэри. — Я помню, ты запретила себя беспокоить. Но прошло так мало времени после болезни. Не думаю, что разумно так перетруждать себя. К тому же, прежде чем наступит вечер, ты должна это увидеть.

Она не дала мне опомниться и запротестовать. Таинственно улыбнувшись, потянула меня за собой из библиотеки все дальше и дальше.

— Довольно копаться в пыльных фолиантах, миледи! Сегодня чудесный день, а вы бледны, как эти пергаменты. Пойдемте, вам необходим воздух!

Мы почти бежали через прохладу Большого зала. Лучи солнца, пробивавшиеся сквозь высокие стрельчатые витражи, наполняли комнату сиянием. Я, запыхавшись, пыталась не отставать. Этот порыв казался мне внезапным нарушением всех незримых, но жестоких правил моей новой жизни, шагом к свободе.

И вот мы перед высокими двустворчатыми дверями. Леди Мэри, не выпуская моей руки, толкнула одну створку плечом. Дерево заскрипело на массивных петлях, и...

Свет. И воздух.

Не просто солнечный свет из окна, а целый поток его, теплый, живой, пахнущий нагретой травой, влажной землей и чем-то цветущим, сладковатым. Он обрушился на меня, заставив зажмуриться. Я сделала шаг вперед, на широкие каменные ступени крыльца, и у меня перехватило дыхание.

Дом стоял на пологом холме. Передо мной, словно драгоценный зеленый ковер, расшитый золотом, раскинулся луг. Он был не просто зеленым — он искрился, переливался крошечными солнцами. Это были одуванчики. Десятки одуванчиков, превративших склон в сияющее, пушистое, невероятно жизнерадостное море ярчайшего желтого цвета. От этого зрелища в глазах рябило, а сердце бешено заколотилось — уже не от страха, а от восторга.

И среди этого золота, как серебряная нить, петляла река. Неширокая, ленивая, она ловила в своих водах отражение безоблачного неба. А по самой ее глади, будто выпущенные чьей-то щедрой рукой, плавали белоснежные кувшинки. Они казались невесомыми, совершенными фарфоровыми чашами на бархате темной воды.

— Ну? — услышала я тихий, довольный голос леди Мэри рядом. — не напрасно же я оторвала вас от ваших занятий, моя прекрасная леди?

Я не могла вымолвить ни слова. Я только стояла, впитывая эту красоту каждой клеточкой. Библиотека с ее мрачными предчувствиями, политические игры, призрак сестры — все это на мгновение отступило, сжалось до размеров пыльной тени позади, в глубине дома. Здесь, под этим небом, перед этим сияющим миром, существовала только эта красота. Жизнь, настоящая, полнокровная, буйная и простая.

Белла-Корт. Октябрь, 1562 года

Нет ничего печальнее для придворного, чем болезнь монарха. Жизнь во дворце замерла, будто часы, в которых лопнула пружина. Опустел роскошный приёмный зал, и никто не восседал под жемчужным балдахином на бриллиантовом троне — средоточии всякой милости и всякого страха. Не сервировались более в трапезной изысканные завтраки и ужины, где высочайшим отличием почиталось приглашение к столу самой королевы. Восемь, всего лишь восемь персон могли сидеть за ним, и любая перемена в составе этих счастливцев мгновенно перекраивала дворцовую карту союзов и обид. Не стало ни неспешных прогулок по огромному парку с его рукотворными пейзажами и волшебным Двором фонтанов, ни щекотливых гаданий, кого Её Величество изволит выбрать нынче в спутники: всесильного Дадли или кого-то иного, знаменуя тем, что власть его над сердцем государыни пошатнулась. Словом, исчезло всё, что составляло главную прелесть придворной жизни. Теперь в галереях и перед дверями королевской опочивальни царили уныние, тщательно скрываемое злорадство и нетерпеливое предвкушение — ведь королева была больна. Придворный врач, осмелившись осмотреть Елизавету, поставил страшный диагноз: оспа.

Её Величество Елизавета I, Божией милостью королева Англии и защитница веры, лекаришке не поверила и повелела изгнать с глаз долой. Всякому известны ужасные признаки: нестерпимый кожный зуд, головная боль, красные пятна, превращающиеся в уродующие лицо и тело язвы. Ничего этого пока не случилось. Была только лихорадка и головокружения, от которых накатывала чугунная слабость. И королева позволила себе поддаться немощи, надеясь, что скоро опять будет бодра и деятельна.

Между тем тревога сгущалась: уже несколько фрейлин переболели оспой, а одна из них — графиня Бедфорд — не совладала с заразой. Ни усилия врачей, ни страстные молитвы не помогли: оспа свела её в могилу, и любящий супруг с семью детьми остались в безутешной горести. Ходили слухи, что и родственница королевы, леди Кэтрин Грей, слегла. Отправившись по поручению Её Величества в Луандун, она вдруг сомлела и теперь, поговаривают, лежит дома при смерти. В

прочем, для многих и многих это пустое, совершенно пустое. Ведь куда важней ответ на вопрос: кто — ежели, упаси Господь, случится непоправимое? Королева-девственница — это, без сомнения, титул почётный и много говорящий даже черни о чистоте монаршей власти. Однако наследника-то нет. А претендентов — ох, как много. Среди них и Кэтрин Грей, и Мария Стюарт, и иные…

Поэтому в великом волнении толпились придворные дамы и кавалеры. Они сбивались в группки, перешёптывались, отправляли посыльных едва ли не каждую минуту — откуда только брали ловких слуг, — но прочь не расходились. Ждали. В саму опочивальню допущены были лишь немногие: члены Тайного совета и Роберт Дадли — как же без него. С минуты на минуту ожидали лорда Сесила, за которым уже послали в Луандун. Как соберутся все, решать будут: преемника избирать. А вот поддержать или нет их решение — о том следовало думать крепко, очень крепко.

Разброд и шатание царили в умах придворных. А состояние королевы меж тем ухудшилось. Лихорадка усиливалась, и сомнений больше не оставалось: оспа. Грозная, неумолимая. И сейчас судьба всей Англии зависит лишь от того, справится ли Бесс с болезнью или же трон опустеет.

Греневик, Этхем Хаус . Четыре месяца спустя после выздоровления

Положив подбородок на руку, я гипнотизировала стоящую передо мной корзинку с крупными краснобокими яблоками. Очень хотелось шарлотку. Очень! Останавливало одно: у меня не было разрыхлителя. Нет, можно было бы попробовать и без него. Но за последние месяцы я, в попытках сделать свой быт более привычным, серьезно испортила отношения с нашим поваром: мастером Жилем. И наше с ним общение превратилось в вежливое, но от того еще более непреклонное, противостояние. Каждый новый рецепт я должна была излагать с такой дотошностью, будто писала инструкцию по сборке часов для слепого. А он… он исполнял их с дотошностью солдата, следующего бессмысленному приказу. И если результат оказывался «недостаточно возвышенным» (его любимая формулировка), он являлся ко мне лично. Ставил тарелку с моим творением на стол, отступал на шаг и складывал на своем длинном, как у гончей, лице такое выражение безмолвного, всепонимающего торжества, что хотелось провалиться сквозь пол. «Я же говорил, мадам», — кричали его поджатые губы и приподнятая бровь. Домашние наблюдали за нашей тихой войной со смесью ужаса и восхищения, как за поединком на рапирах, но в дела кухни не вмешивался никто.