Я почувствовала, как от лица отхлынула кровь и в жарко натопленной спальне меня стал бить озноб. Лорд Дадли — протектор! Сын изменника, казнённого при Марии. Спесивый фаворит, которого знать едва терпит. Муж, которого подозревают… Господи Боже, — да в чем только его не подозревают! И этот человек должен будет держать в руках власть над Англией, пока высокие лорды будут пытаться договориться, в попытке протолкнуть своего кандидата?!

— Ваше Величество… — начала я, тщательно подбирая слова, но Елизавета сжала мою руку сильнее.

— Принеси мне перо и бумагу, я хочу записать свою последнюю волю. А ты, ты, Кэтрин Грей, поклянись мне, что примешь ее, не поднимешь мятеж!

При виде отчаяния этой женщины, слезы навернулись у меня на глаза.

— Ваше величество, Бесс, не нужно отчаиваться! Я верю, верю, что все уладится. Если Бог с Вами, то кто может быть против вас?

— Ступай и помни: ты не слышала этого. Ни одна душа не должна знать до моего смертного часа… если он пробьёт. Письмо отдашь Сесилу, если Господь приберет меня.

К счастью, Елизавета Тюдор не умерла. Господь, чьи пути воистину неисповедимы, пощадил ее. Для Англии, для грядущих испытаний, не знаю. С недугом она боролась медленно, неуверенно, то снова начиная полыхать жаром, то почти приходя в себя. И борьба эта истощила ее до предела. И вот, настал миг, когда кризис миновал. Дыхание выровнялось, жар спал. И у меня появилась надежда, что болезнь позади. Елизавета возвращалась к жизни. И чем лучше она себя чувствовала, тем сильнее проявлялась ее привычка повелевать.

Лицо ее, еще хранящее следы перенесенных страданий, мало-помалу очищалось и обретало прежние черты. И уже становилось понятно, что самый страшный кошмар женщины этой эпохи не случился. Оспа не оставила следов на коже. И когда сойдут струпья, королева снова сможет поражать окружающих своей яркой, сияющей красотой.

Я же, видя как она слабая, но не сломленная, отдает первые распоряжения фрейлинам, поняла, что стала свидетелем исцеления не только тела, но и торжества несгибаемого духа над одной из самых страшных болезней. А еще я думала — с тревогой, которую тщательно прятала за невозмутимым лицом и приветливой улыбкой — о том, что совсем скоро королева увидит во мне не свою усердную сиделку, не «любезную Кэти», а наследницу трона, соперницу, обладающую почти равными правами на корону. Я знала, как только болезнь отступит окончательно, в направленном на меня взгляде Елизаветы будет не беспомощная благодарность, а холодный оценивающий расчет. Между мной и ей будет всегда стоять тень родства. Никакая нежность сиделки, никакие ночи, проведённые у изголовья, никакие запертые мною двери не смогли бы развеять эту тень до конца.

И все же я знала: те долгие часы, что мы провели вдвоем на грани жизни и смерти, изменили нас обеих. Елизавета больше не смотрела на меня как на очередную претендентку из Завещания. Она увидела во мне человека. А я в ней — живую женщину. И из этого может со временем вырасти что-то кроме взаимного недоверия. Или, напротив, — что-то очень опасно для меня.

А потом я почувствовала, что меня знобит.

Спустя полгода после описываемых событий. Магерит

Тот же кабинет. Те же голые белые стены, то же грубое распятие, тот же запах воска, ладана и старого пергамента. Но теперь пламя свечей металось? словно в ярости, бросая на стены длинные дрожащие тени. Таким же яростным и мятущимся было и настроение хозяина кабинета. Властелина всей той великой империи, над которой никогда не заходит солнце.

Он нисколько не изменился. То же сухощавое тело, те же рыжеватые волосы и бледное лицо. Те же бледно-голубые глаза. Но, этой ночью они больше не казались ледяными озерами. В них клокотало что-то темное, вулканическое, готовое извергнуться лавой ненависти. И горе той, на которую эта ненависть будет обращена.

Перед ним все так же, склонившись, недвижимо стояла фигура в черном. Тот, кому сегодня первым предстояло испить чашу королевского гнева. Тот, кто первым узнает о грядущих переменах на политической арене. Знания, за которые многие бы заплатили очень, очень дорого.

— Провидение, — произнёс король и от звуков его тихого голоса, как никогда напоминающего шипение змеи перед броском, человека в черном почувствовал озноб. — Провидение, говорите вы мне. Дева Мария простёрла свою длань над английской блудницей. Оспа отступила. Еретичка сидит на троне, и лицо её — я слышал — осталось таким же, как и прежде. А мое золото, мои планы, мои люди — всё обратилось в прах.

— Де ла Куадра, — он словно выплюнул имя посла. — Этот болван. Этот неумеха. В его руках были все козыри — и онумедрился потерять их все. Наемник мертв. Елизавета жива. Девчонка Грей едва не отправилась на тот свет.

— Никто не мог подумать, что она поедет ухаживать за королевой! И теперь народ поет ей осанну, ее любви, ее преданности. Ее уже называют ангелом-хранителем короны!

Король медленно, тяжело поднялся. Оперевшись на стол, он стоял покачиваясь с пяток на носки и размышлял. Маленького роста, щуплый, с выпяченным животом, с тощими ногами... Другой смотрелся бы жалким. Но подавляющая властность, но многолетняя привычка к абсолютному подчинению его приказам, создавали такую грозную ауру, что смешки застревали у шутников в горле, а остроты так и не рождались на свет.

— Де ла Куадру — отозвать, — отчеканил он. — Немедленно. Он ответит передо мной лично. А в Луандун поедет тот, кто не боится запачкать руки. — Он вперил взгляд в тёмную фигуру. — Вы знаете, о ком я. Вызовите его из Неаполя. Пусть он отложит свои итальянские забавы. Англия стоит того.

Король тяжело опустился обратно в кресло. Ярость уступила место холодной, расчетливой злобе. Длинные бледные пальцы пробежали по столу, нащупывая какой-то свиток.

— Девчонка Грей… — Пауза. Долгая. Опасная. — Наша кроткая белая овечка, наша белая роза Греневика, наша новая надежда, способная принести в Англию огонь истинной веры. Одна из тех немногих, что несет в себе кровь Тюдоров. — Он бросил короткий острый взгляд на собеседника. — Я хочу знать каждый ее шаг, каждое сказанное слово. Она еще может стать королевой, просто час ее еще не пришел. Или, быть может...

Он не договорил. Незаконченная фраза так и повисла в воздухе, словно топор палача, готовый рухнуть на беззащитную шею в любой момент.

Спустя полгода после описываемых событий. Луандун.

Эти покои были полной противоположностью магеритскому аскетизму. Ароматы душистых трав, розовой воды и воска пропитывали воздух. В огромные окна врывался солнечный свет. Изумительные венецианские зеркала отражали его бесчисленными солнечными зайчиками, рождая искры на золотой парче, драгоценных камнях, сверкавших в рыжих, как медь, волосах владычицы. Но сама она, обычно столь падкая на лесть, на воспевание своей несравненной красоты, сегодня была задумчивой и хмурой. Перед ней, склонившись в почтительном поклоне, замер невысокий человек. В этом сияющем светом кабинете он казался пятном мрака, выходцем из преисподней.

— Встань! — резкий, высокий голос королевы заставлял его ежиться в предчувствии королевского гнева. — Оставь расшаркивания, сэр Уильям! Пока вы тут разводите церемониалы, эта Грей плетет свои интриги! Ты же обещал, обещал мне! А что получилось в итоге? Все, абсолютно все теперь говорят о ее кротости, о ее благородстве, о силе духа, о преданности … — она задохнулась от возмущения, шагнула вперед, и глаза ее вспыхнули тем особенным огнем, что предвещал бурю.

— А лошади! — почти выкрикнула она. — Небесные кони, подаренные де ла Куадрой! Не одна лошадь, не две — целый табун! Подарок, достойный королевы, вы слышите меня?! Королевы! И сделан он не мне! Испанцы сделали его не мне, а этой выскочке! Католичке!

Собеседник королевы поднял голову. Лицо его оставалось непроницаемым. Он выждал паузу, пережидая вспышку королевской ярости, и заговорил. Голос, тихий и вкрадчивый, стелился и обволакивал, смягчая, сглаживая тот огненный гнев, которым пылала Елизавета, гнев, который часто толкала ее на опрометчивые поступки.