Некоторое время парень лежал еще неподвижно, глядя в потолок, где над лепниной медленно качалась тень от ветвей за окном. Комната пока сохраняла ночную прохладу, и старый кабинет, казалось, наблюдал за новым жильцом с молчаливым терпением человека, который видел много чужих жизней, чтобы удивляться еще одной слишком временной в масштабах существования дома.

Потом Алексей услышал, как мимо двери кто-то быстро пробежал по коридору. И следом раздался голос Нины:

— Я первая занимала чайник!

— Неправда! — отозвалась Лиза. — Ты спала!

— Я лежала с закрытыми глазами и думала!

Алексей невольно улыбнулся. Он оделся, чтобы не занимать очередь в уборную, наскоро умылся ставшей за ночь ледяной водой из рукомойника и вышел в коридор. Там было темновато, как почти во всех старых коммуналках. Лишь через световое окошко над дверью в комнату Лизы падал тусклый, серый луч света. Коридоры предназначены были для прислуги, господа ходили через анфиладные двери, поэтому архитекторы при постройке дома особенно не беспокоились, чтобы сделать их светлыми и просторными.

Алексей осмотрелся и пошел в сторону кухни, стараясь не задевать коробки и сундуки, уставленные по углам и вдоль стен.

Из кухни тянуло паром, который бывает, когда вода долго кипит, керосином и хлебом. Возле грязноватой стены стояло ведро с углем, рядом сушились чьи-то галоши, а на подоконнике дремал вчерашний черный кот, свернувшись плотным клубком.

Кухня оказалась сердцем квартиры.

Большая, когда-то, вероятно, богатая, теперь она была заставлена столиками, примусами, кастрюлями и многочисленными банками с крупой. Потолок потемнел от копоти, стены возле плит покрылись жирным блеском, а огромное окно во двор запотело от пара.

За большим обеденным столом сидел хромой мужчина лет пятидесяти в круглых очках и аккуратно нарезал хлеб тонкими ломтями.

— Новенький? — спросил он, поднимая взгляд.

— Алексей Воронов.

— Виктор Михайлович Скворцов, бухгалтер.

Он говорил спокойно и очень емко, будто взвешивал каждое слово.

Нина, которую Алексей узнал сразу по темным волосам, веселой улыбке и хитрому взгляду, сидела прямо на подоконнике рядом с котом, поджав под себя ноги в шерстяных чулках, и пила чай из граненого стакана. На ней был темно-синий свитер с растянутыми рукавами, а черные волосы собраны на затылке кое-как, словно девушка причесывалась на бегу. При свете дня она казалась еще моложе, чем вчера.

— А журналисты всегда такие серьезные? — спросила она, щурясь на Алексея поверх стакана.

— Только по четвергам. — попытался пошутить юноша с серьезным видом.

— Сегодня вторник.

— Тогда я еще привыкаю.

Нина рассмеялась звонко и легко, так что даже Лиза улыбнулась у примуса.

— Ну вот, — сказала Нина. — Уже лучше.

Лиза стояла у плиты в светлом переднике и помешивала что-то в маленькой кастрюле. У нее были очень спокойные движения. Такие бывают у людей, привыкших все делать скромно и незаметно, чтобы никому не мешать.

— Вам класть сахар? — спросила она тихо у Алексея.

— Если это не государственное преступление.

— В этой квартире все — государственное преступление, — буркнул Виктор Михайлович.

Из коридора донеслось:

— Кто опять взял мои спички?

И почти сразу раздраженный женский голос ответил на вопрос:

— Да кому нужны ваши спички, Анна Петровна!

Кухня мгновенно оживилась. Жильцы входили или наоборот покидали ее, хлопали дверцы буфета, протяжно затрубил закипевший чайник, а Нина, продолжая сидеть на подоконнике, рассказывала про актрису Лидию Карельскую, к которой будто бы ходил поклонник «с усами как у киноартиста».

— Вчера опять приходил, — сообщила она с удовольствием. — Стоял внизу минут двадцать. Я сама видела.

— Нина, — устало сказала Лиза. — Подсматривать нехорошо.

— Я не подсматриваю. У меня окна во двор.

— Это еще хуже.

— А я считаю, — вмешался Виктор Михайлович, — что мужчина, который стоит под окнами двадцать минут в такую погоду, либо влюблен, либо опасен.

— Или беден, — заметил Алексей.

— Одно другому не мешает.

Снова все засмеялись. Алексей тоже улыбнулся, однако поймал себя на странном ощущении: несмотря на этот шум, разговоры и утреннюю суету, в квартире словно существовало что-то еще. Что-то невидимое, проходящее между людьми тонкой тревожной нитью. Он заметил это, когда в кухню вошла Марфа Степановна. Старушка была маленькая, сухонькая, в темном платье с кружевным воротничком, который выглядел так, будто сохранился еще с дореволюционных времен. Она вошла тихо, почти бесшумно, но разговоры сразу стали тише.

— Доброе утро, — сказала она.

— Доброе, Марфа Степановна, — ответила Лиза.

Нина только кивнула.

Старушка медленно и осторожно поставила чайник греться и вдруг заметила:

— Ночью опять кто-то ходил.

На секунду жильцы стихли, словно размышляя над сказанным, брошенным невзначай. И даже примус будто зашипел тише.

— Вам показалось, — сказал Виктор Михайлович, отпивая чай.

— Мне не кажется.

— Дом старый.

— И двери сами открываются? — неожиданно Марфа Степановна посмотрела на него колким взглядом.

Нина фыркнула:

— Ну, началось.

Но Алексей заметил, что смеялась она уже не так уверенно.

— Кто-то ходил по дому? — спросил он.

Марфа Степановна перевела взгляд на него.

— А вы, молодой человек, по ночам лучше дверь запирайте.

Не сказав больше ничего, старушка вышла. После ее ухода разговор не клеился и прекратился сам собой. Больше не хотелось ни обсуждать поклонника неизвестной пока Алексею актрисы, ни пить чаю, ни шутить над тем, что Нина слишком любит сладкое.

Девушка на подоконнике первая нарушила тишину:

— Она только и делает, что всех пугает. Все десять лет.

— Девять, — поправил Виктор Михайлович.

— Какая разница, — неожиданно раздраженно ответила Нина, спрыгнула с подоконника и ушла из кухни.

После завтрака Алексей отправился в редакцию, однако ощущение странности не отпускало его весь день. Оно возвращалось неожиданно, вспышками — в шуме печатных машин, в редакционных разговорах, даже в запахе типографской краски. Перед глазами все время вставал старый кабинет, темные панели, которыми он был отделан, и слова Марфы Степановны о том, что ночью опять кто-то ходил. Значит, ему тоже не показалось? Но кто и зачем?

Вернулся Алексей поздно. В его новом доме уже стихала жизнь. И только за дверями комнат, в приватной части ещё приглушенно разговаривали, где-то на верхнем этаже плакал ребенок, а в кухне капала вода. Обычные, казалось бы, звуки, которые окружают жизнь людей, как раз делая ее живой, но теперь они заставляли испытывать излишнее внимание.

Алексей зажег лампу в комнате и вдруг заметил, что верхний ящик письменного стола слегка скособочен, как будто его задвигали второпях. Он был уверен, что утром задвигал его плотно.

Алексей медленно подошел ближе, поднес источник света к самому столу, рассматривая царапины на ящике. Стол был старый, за годы эксплуатации он мог и не так растрескаться. Может, дерево в пазах рассохлось. Или просто перекосило.

Может…

Он резко выдвинул ящик. Внутри лежали все те же кнопки и старая чернильница. И ничего больше.

Алексей тихо усмехнулся про себя.

— Прекрасно, Воронов. Только день в Ленинграде живёшь, а уже начинаешь бояться мебели.

Он закрыл ящик и сел за стол.

За стеной кто-то прошел по коридору. Потом снова.

Шаги были медленные и неуверенные. Будто человек старался идти тихо, крадучись.

Алексей поднял голову и, подчиняясь ощущению, вслушался. Шаги стихли прямо возле его двери.

Он замер, забыл как дышать и даже поймал себя на волнении.

В коридоре было тихо. Потом осторожно скрипнула половица и снова все смолкло. Как будто неведомый гость перекатывался, не решаясь войти в комнату.

Алексей резко встал, в три шага пересек комнату и распахнул дверь.