Батурин смотрел на заявление.

— И всё?

— И всё.

— Вы не… — Батурин запнулся.

— Нет, — сказал Краснов. — Не передаю никуда. — Он помолчал. — Но если обнаружится, что вы кому-то рассказали о том, что именно мы знаем и как узнали — это изменится. Вы меня понимаете?

Батурин понял. Взял ручку. Подписал.

Встал. У двери остановился — та же точка, где всегда останавливались те, кому есть что добавить.

— Виктор Семёнович. — Голос у него был другой — тише и как-то суше. — Вы не понимаете, с кем связались.

Краснов посмотрел на него.

— Вы второй человек, который мне это говорит, — сказал он. — Первый тоже не объяснил — с кем именно.

Батурин смотрел на него секунду. Потом вышел. Дверь закрылась.

Краснов сидел тихо. Значит, не сам. Или — сам, но знает, на кого выйдут ниточки, если тянуть. Это разные вещи, и между ними — важная разница.

Он записал в тетрадь: «Батурин уволен. „Не понимаете, с кем связались“ — второй раз». И ниже, отдельно: «Ряжских?»

Климов пришёл на следующий день с архивом Батурина.

— Сдал всё, — сказал он. — Я просмотрел. — Пауза. — Там есть ещё одна позиция, которую я не нашёл сам. Крепёж. Поставщик — «Метизснаб», Ульяновск. Рост к рынку — девять процентов. Объём небольшой, я бы не заметил в квартальной сводке. Батурин, видно, сам оставил в документах — зачем, не знаю.

— Совесть, — сказал Краснов.

Климов промолчал — это был не его комментарий.

— По «Метизснабу» — тот же порядок: расторгнуть договор, найти замену через тендер. — Краснов подумал секунду. — Сергей Сергеевич, новая процедура по закупкам. Любой новый поставщик вспомогательных материалов — через ваш отдел, ценовой мониторинг на входе. Не после, а до подписания договора.

— Это увеличит время согласования.

— На сколько?

— Три-пять дней на позицию.

— Нормально. Делайте.

Климов записал. Встал.

— Сергей Сергеевич, — сказал Краснов. — Батурин сказал кое-что на выходе.

Климов остановился.

— «Не понимаете, с кем связались». Это его слова.

Климов помолчал.

— Это уже второй раз такая фраза, — сказал он. — Первый был — уволенный из закупок в девяносто третьем.

— Да.

— Вы думаете, это связано?

— Не знаю. — Краснов смотрел на тетрадь. — Но одинаковые слова — это не совпадение. Либо один источник, либо одно и то же предупреждение гуляет по кругу.

— Ряжских?

— Возможно. — Краснов закрыл тетрадь. — Продолжай мониторинг. Если ещё что-то всплывёт — сразу ко мне.

Климов кивнул. Ушёл.

Краснов остался один. За окном дождь не прекращался — второй день один и тот же осенний дождь. Батурин где-то собирал вещи. «Метизснаб» из Ульяновска получит письмо о расторжении договора. Схема закрыта.

Но фраза оставалась. Краснов думал о ней не потому, что боялся, — он не боялся, у него были чистые книги и Климов. Он думал о ней потому, что она означала: кто бы за этим ни стоял, он считает, что Краснов должен бояться. Это говорит о методе. Метод давления через страх — это метод человека, у которого нет другого инструмента, или человека, который пробует разные инструменты по очереди.

Ряжских не таков. Ряжских не пугает — он работает.

Значит, за схемой Батурина — кто-то другой. Или Ряжских работает через кого-то другого. Или это вообще не Ряжских, и у завода больше одного интересанта.

Краснов открыл тетрадь обратно. Дописал под вопросом «Ряжских?» — «или кто-то ещё».

Закрыл. Взял следующий документ.

Работа не заканчивалась. Это было хорошо.

Краснов собрался в Тольятти-старый в субботу, в начале октября.

Не специально — получилось, что в субботу. Пятница закончилась поздно, была длинная неделя с батуринской историей и новой процедурой по закупкам, и в пятницу вечером он сидел с бумагами и вдруг вспомнил, что обещал заехать к Коляну ещё в девяносто первом. Пять лет назад. Позвонил ему вечером — Колян снял трубку сам, сказал: давай, жду, в воскресенье или в субботу, как удобно.

Удобно было в субботу. Краснов выехал в десять.

Дорога через город шла мимо нового района — большие панельные дома, построенные под ВАЗ в семидесятых, теперь обросшие ларьками, стихийными рынками, пластиковыми вывесками. Между домами — торговые ряды, где продавали всё подряд: куртки из Турции, китайские термосы, польская косметика, кассеты, семечки в бумажных кулях. Краснов проезжал мимо медленно — здесь всегда были пробки по выходным, люди шли за покупками — и смотрел на это без осуждения, просто как на факт. Страна торговала, потому что производить было труднее. Это пройдёт. Или не пройдёт. Но пока — торговала.

Тольятти-старый был другим. Не старше — просто тише. Пятиэтажки хрущёвской застройки, дворы с тополями, детская площадка с облезшей краской. Здесь жили люди, которые работали на заводах до ВАЗа — на химии, на стройке, на кабельном. Многие уже не работали нигде.

Колян жил на третьем этаже. Краснов поднялся, позвонил.

Нина открыла дверь — он узнал её сразу, хотя не видел лет семь. Она постарела ровно настолько, насколько должна была постареть, — лицо то же, только чуть тяжелее, и волосы почти совсем седые. Посмотрела на него и улыбнулась просто, без театральности.

— Витя. Проходи.

В квартире пахло жареным луком и табаком — Колян курил. В коридоре стояли чужие ботинки, большие, мужские.

— Старший дома? — спросил Краснов.

— Нет, это соседские. — Нина забрала его куртку. — Старший в армии. Второй год уже.

— Как он там?

— Пишет редко. — Она сказала это без тревоги, просто констатировала. — Сам знаешь, как они пишут.

— Знаю.

— Коля! — крикнула она в сторону кухни.

Колян вышел из кухни с полотенцем на плече. Выглядел он — Краснов смотрел на него внимательно, по привычке — нормально. Немного раздался в плечах за эти годы, чуть больше морщин на лбу, но глаза те же: спокойные, чуть смешливые, без тени того надрыва, который Краснов видел у многих людей его круга в эти годы.

— Витёк. — Колян протянул руку. — Пять лет.

— Пять лет.

— Жирный стал, — сказал Колян, глядя на него.

— Ты тоже.

— Я — от пива. Ты — от чего?

— От сидячей работы.

Колян засмеялся. Потянул его на кухню.

Кухня была небольшая, как во всех этих квартирах, — стол у окна, два стула, холодильник «Саратов» с облупившейся ручкой. На подоконнике — горшок с геранью, несколько банок с крупой. Нина поставила на плиту чайник, нарезала колбасу, достала хлеб.

— Не надо, — сказал Краснов.

— Надо, — сказала Нина. — Ты с дороги.

— Я из другого конца города, не с дороги.

— Всё равно.

Она поставила тарелку и ушла — дала им поговорить. Краснов подумал, что за все годы, что он знал Нину, она всегда так делала: кормила, убирала, уходила. Без претензий, без разговоров о себе. Просто жила своё.

— Как она? — спросил Краснов тихо.

— Нина-то? — Колян налил чай. — Нормально. Работает в школе, уборщицей. Раньше была лаборанткой, но лабораторию сократили. — Он пожал плечами. — Не жалуется.

— Младшая как?

— Четырнадцать уже. — Колян взял кружку. — Хорошая девчонка. Учится нормально, хочет в педагогический. — Он усмехнулся. — Я ей говорю: куда угодно, только не в педагогический. А она: папа, ну ты что. Свои дети.

Краснов улыбнулся.

— Завод твой как?

— Работает. — Колян кивнул в сторону, в никуда, как кивают на что-то привычное. — Половину производства свернули, я перешёл на полставки. Но не закрылись — и то хорошо. Рядом у нас кабельный встал совсем, там четыреста человек на улицу вышло.

— Сам как?

— Подрабатываю. — Колян поставил кружку, потёр руки — привычка человека с мозолями. — Гараж у нас во дворе есть, кооперативный. Там ремонтирую, для своих. Двигатели, подвески. Руки есть, инструмент есть, народ идёт. Не богато, но нормально.

— Официально?

— Неофициально. — Колян посмотрел на него прямо. — Виктор Семёнович, ты меня не агитируй. Я понимаю. Но чтобы официально — надо регистрировать, платить, отчитываться. Это всё время и деньги, которых у меня нет. Пока так.