Проверка закончилась в апреле.

Гаранин пришёл лично — положил на стол акт. Краснов прочитал. Одно замечание: нарушение порядка оформления договора с Нижнекамским нефтехимом в мае девяносто третьего — неправильно указана дата вступления в силу. Технический недочёт, к содержанию претензий нет.

— Это всё? — спросил Краснов.

— Это всё, — сказал Гаранин. Лицо у него было нейтральным — профессиональным.

— Мы исправим в течение недели.

— Хорошо.

Гаранин ушёл. Краснов позвонил Петухову.

— Одно замечание. Техническое. Нижнекамский договор, дата.

— Я знаю этот договор, — сказал Петухов. — Там была запарка с датой подписания. Исправим.

— Хорошо.

— Виктор Семёнович.

— Да.

— Это всё?

— Это всё.

Петухов помолчал секунду.

— Значит, чисто.

— Чисто.

Он положил трубку. Взял акт, убрал в папку. Посмотрел в окно — апрель, первая зелень на деревьях во дворе, свет уже другой, весенний.

Климов зашёл без стука — он иногда так делал, когда знал, что нужен.

— Слышал, — сказал он.

— Слышали?

— Петухов сказал. — Климов сел. — Ряжских сделает паузу.

— Сделает.

— Не отступит.

— Не отступит. — Краснов смотрел в окно. — У него девять процентов и терпение. Это сильная позиция.

— Что дальше?

Краснов думал. Проверка закончилась ничем — но это не победа, это просто отбитая атака. Ряжских сидел где-то с девятью процентами и думал. Что он придумает в следующий раз, Краснов не знал. Может, ещё одну проверку. Может, другой механизм. Он был системный и умный, и у него было время.

— Дальше работаем, — сказал Краснов. — Как всегда.

Климов кивнул. Встал. У двери остановился.

— Виктор Семёнович. Вы в Москву ездили не только за справкой.

Краснов посмотрел на него.

— Что вы имеете в виду?

— Вы ездили посмотреть, есть ли там ещё люди, которые понимают, что такое завод. — Климов говорил ровно. — Борисов — один из таких. Я знаю его по отчётам. — Пауза. — Долго он там пробудет?

— Не знаю, — сказал Краснов.

— Я тоже не знаю. — Климов открыл дверь. — Но пока есть — хорошо.

Он ушёл.

Краснов остался один. За окном апрель, завод, люди идут на смену. Гаранин уехал. Борисов написал справку. Ряжских где-то делает паузу.

Всё это было правдой одновременно, и со всем этим нужно было жить дальше.

Он взял следующий документ. Их всегда было много.

Краснов услышал это в машине.

Семнадцатое августа, понедельник, половина девятого утра. Он ехал с совещания у поставщика — небольшой завод резинотехники в пригороде, плановая встреча по квартальным объёмам. Радио было включено вполголоса, он почти не слушал — думал про цифры, которые обсуждали час назад.

Потом диктор сказал слова «технический дефолт» и «ГКО», и Краснов убрал ногу с газа.

Он съехал на обочину. Поставил машину. Убавил радио — нет, прибавил, чтобы слышать чётче.

Правительство объявляло о реструктуризации государственного долга. Рубль падал. Торги на бирже остановлены. ЦБ прекращает поддержку курса.

Краснов сидел и слушал. Снаружи было обычное августовское утро — тополя, пыль, грузовик, который медленно полз по трассе в сторону города. Ничего не изменилось снаружи. Всё изменилось внутри того, как работают деньги.

Он знал, что это будет. Не точно — не знал ни числа, ни масштаба. Но в первой жизни он смотрел на девяносто восьмой из Ингольштадта: читал немецкие газеты, слушал разговоры эмигрантов, которые звонили родственникам в Россию. Знал: будет резкое падение, будет хаос, потом — странным образом — будет лучше. Потому что импорт умрёт и отечественное производство получит рынок.

Знал — и всё равно.

Он сидел на обочине и думал о том, что знание не отменяет удара. Можно знать, что будет больно, и всё равно почувствовать боль. Это, наверное, и есть разница между первой жизнью и второй: тогда он смотрел, сейчас — внутри.

Внутри — значит больно. Значит реально.

Он посидел ещё минуты три. Потом завёл машину и поехал на завод.

К десяти утра в его кабинете собрались все.

Петухов пришёл первым — с распечатками, которые он успел сделать за полчаса, пока Краснов ехал. Власов — новый финансовый директор, сменивший Петухова полгода назад, — молодой, аккуратный, бледноватый сейчас. Климов. Рашидов — он редко бывал на таких совещаниях, но в этот раз пришёл сам, без приглашения, молча сел у стены.

— Вы все слышали, — сказал Краснов. Не вопрос.

Кивнули.

— Хорошо. — Он встал, подошёл к доске. — Говорим по делу. Что у нас сейчас.

Власов раскрыл папку.

— Долги завода деноминированы в рублях — это хорошо. Валютных обязательств нет. Западные контракты по поставкам — заморожены с девяносто седьмого, там ничего не висит. Поставщики российские, расчёты рублёвые. — Он говорил ровно, но быстро — нервничал. — Оборотные средства — в рублях, на расчётном счету. Это плохо. Если рубль падает в три раза, наши оборотные падают в три раза в реальном выражении.

— Сколько у нас на счету?

— По состоянию на утро — достаточно примерно на полтора месяца операционных расходов при нынешних ценах. Если поставщики поднимут цены — меньше.

— Поднимут, — сказал Петухов. — Не сразу, но поднимут. Неделя, может две.

— Значит, у нас месяц, — сказал Краснов.

— Виктор Семёнович. — Власов помолчал. — Это оптимистичная оценка.

— Я знаю. Что вы предлагаете?

— Конвертировать часть рублей в доллары немедленно. Пока курс ещё не улетел совсем. Это даст буфер.

— Где брать доллары? — спросил Климов.

— В банке. Если успеем до закрытия валютных операций.

— Они уже закрывают, — сказал Петухов. Он смотрел на свои листы. — Я звонил в банк, пока ехал. Операции приостановлены до прояснения ситуации.

Власов закрыл папку.

— Тогда не успели, — сказал он.

Молчание. Рашидов у стены смотрел в пол — не подавленно, а сосредоточенно, как смотрит человек, который не говорит, пока не понял.

— Хорошо, — сказал Краснов. — Тогда без валюты. Работаем с тем, что есть. — Он посмотрел на Власова. — Вот что нам нужно сделать в первую очередь. Контракты с поставщиками — все, у кого есть возможность повышения цен. Звонить сегодня, фиксировать текущие цены письменно. Каждый час промедления — это потенциальный рост.

— Часть не согласится, — сказал Власов.

— Часть не согласится, — согласился Краснов. — Это их право. Но часть согласится, потому что наша стабильность — это и их стабильность. Мы большой заказчик. Они не хотят нас потерять.

— С нижнекамскими я говорил на прошлой неделе, — сказал Петухов. — Там нормальные отношения. Думаю, они дадут нам месяц по старым ценам.

— Звони. Сегодня.

Петухов кивнул.

— Второе. — Краснов написал на доске цифру. — Три месяца. Нам нужно продержаться три месяца. После этого импорт умрёт — иномарки станут недоступны, рынок развернётся к отечественному. Это не мой прогноз, это логика курса. Если рубль упал в три раза, импортная машина стала втрое дороже. Покупатель придёт к нам.

— Это три месяца, — сказал Власов. — Виктор Семёнович, три месяца без нормального финансирования — это…

— Тяжело, — сказал Краснов. — Я знаю. Это будет тяжело. Но это не остановка — это замедление. Конвейер не останавливаем.

— При каких ресурсах?

— Вот это мы сейчас и считаем. — Краснов посмотрел на него прямо. — Власов, я понимаю, что вы видите дыру в балансе. Я тоже её вижу. Но паника дыры не закрывает. Считаем, что есть, и работаем с этим.

Власов кивнул. Бледность немного отступила — не потому что стало лучше, а потому что появилась задача.

— Я сейчас сяду считать, — сказал он.

— Хорошо. Климов — контроль по входящим материалам. Если поставщики начнут придерживать партии, ждать повышения цены — мне сразу. Рашидов.

Рашидов поднял голову.

— Цех три держит темп?

— Держит, — сказал Рашидов. Одно слово.